Хемингуэй портрет: Портрет Хемингуэя – Журнал «Сеанс»

Эрнест Хемингуэй • Расшифровка эпизода • Arzamas

Почему герои Хемингуэя все время пьют и живут несмотря на то, что в жизни нет никакого смысла

Автор Андрей Аствацатуров

Эрнест Хемингуэй оказал колоссальное влияние на культуру ХХ века. Впрочем, он был очень модный писатель, но мода часто переменчива, и, как всегда бывает с модными писателями, она очень часто проходит. Мода на Хемингуэя действи­тельно прошла. Его звездный час — 1950–60-е годы, когда стал попу­ляр­ным тип мачо. Везде, не только в Америке, но и в России и Европе, был распространен портрет Хемингуэя — мужественное лицо с немножко хитро­ватым прищуром, аккуратная бородка, свитер грубой вязки. Им вдохновлялись те люди, которые хотели быть «настоя­щими мужчинами», или те женщины, которые хотели видеть рядом с собой «настоящих мужчин».


Шестидесятые были романтическим временем — с культом странствий, приключений. Если мы вспомним СССР, бардовскую песню, замеча­тельные песни Юрия Визбора, Влади­мира Высоцкого, Александра Город­ницкого, то несложно заметить, что и в них сказывался культ Хемингуэя: бесстрашие, мужествен­ность, умение преодолевать препятствия. Шестиде­сятые годы требовали таких людей: если вы помни­те, это были годы студенческих революций, волнений; в России это были годы вегетарианской хрущевской оттепели — соответ­ствен­но, людям хотелось как-то очень ярко, сильно себя проявить. И здесь Хемин­гуэй становится таким удивительным архетипи­ческим образом. Образ мачо был надолго зафиксирован культурой, и при этом Хемингуэй имел к этому мифу не такое уж прямое отношение. Тем не менее попу­ляр­ность его уже в 1970-е годы начинает снижаться, он становится объектом скорее академической науки; исследований о нем становится все меньше, и, наконец, в 1999 году столетие со дня рождения этого великого американ­ского писателя, в общем-то, проходит практически незамеченным.


В частности, в России была только одна научная конференция, посвященная Хемингуэю, которая, в общем, даже и не собрала прямых специалистов по этому автору. То же самое происхо­дило и в Соеди­ненных Штатах Америки. На сегодняшний день Хемингуэй далеко не всегда присут­ствует в престижных американских антологиях. Кажется, о нем забыли. Некоторые специалисты даже говорят о том, что, видимо, его значение было преувели­чено. Так или иначе, мы о нем все-таки поговорим, потому что значимость автора определя­ется степенью его влияния, а влияние Хемингуэя было значительно — как на американскую, так и на француз­скую литературу. Без него невозможно себе представить Жан-Поля Сартра, или Альбера Камю, или представителей «нового романа»; без него не появи­лась бы такая фигура, как Джером Дэвид Сэлин­джер, и многие-многие другие. Например, Евгений Евтушенко вдохновлялся образом Хемингуэя, в нескольких его стихотворениях Хемингуэй упомянут.


Хемингуэй родился в 1899 году в семье врача. Систематического высшего обра­зования он не получил, отправился на Первую мировую войну, где был ранен. Потом оказался в Париже, работал некоторое время журналистом. И здесь он становится частью круга американских интеллектуалов, которые тогда проживали в Париже. Дело в том, что в 1920-е годы в Париже по при­чинам, о которых можно долго рассуждать, жило очень много амери­канцев — около 50 тысяч. Это была первая волна американ­ской эмиграции во Францию. Потом они в основном вернулись обратно. Почему американ­цы жили в Пари­же? Потому что Америка — это немножко скучно, это про работу, а не все люди хотят самоотверженно работать с утра до вечера. А Париж в сравнении с аме­ри­канскими городами был дешевым, там была аура релакса, свободы, богемно­сти, и американцам это все было в новинку, особенно тем, кто был склонен к творческим порывам: художникам, композиторам, музыкан­там, писателям. Заниматься искусством в Америке, конечно, было возможно, но все-таки художника в такой кальвинистской стране, которая ориентирована на прагма­тику, на рабо­ту, не так уж сильно уважают, особенно бедного художника. А в Париже — запросто, в Париже ты можешь быть бедным художником и быть местной достопримеча­тельностью. И вот Хемингуэй проводит долгое время в Париже, сидит в знаменитых кафе, ходит, общается с людьми. Он зна­комится с достижениями французской литературы, с текстами и творческими задачами, которые ставят перед собой модернисты, которые проживают в Пари­же. Если Америка сформировала его как журналиста, то Франция, безусловно, сформировала его как писателя.


Надо сказать, что Хемингуэю чрезвы­чайно повезло с учителями. Его учителя, известные американские писатели, давали ему читать какие-то книги, что-то рекомендовали, совето­вали обращаться к какой-то интел­лектуальной литера­туре, подсказывали приемы, которые очень подходили для создания его собственной поэтики. Его важным учителем была Гертруда Стайн, бабушка американского модернизма и авангарда, совершенно блистательная писатель­ница, блиста­тельная учительница, создатель герметичной модернистской литера­туры, очень интересной и экспери­мен­тальной. Впоследствии они поссори­лись, высмеивали друг друга, наговорили друг о друге очень много несправедливых вещей.


Другим учителем Хемингуэя был Эзра Лумис Паунд, тоже один из значитель­ных американских поэтов-эмигрантов, который жил одно время в Лондоне, где он организо­вал сразу несколько модер­нистских направ­лений в поэзии, таких как имажизм  Имажизм (англ. imagism, от image — «об­раз») — модернистское течение в английской и американской поэзии. и вортицизм  Вортицизм (от итал. vortizto — «вихрь») — течение в изобразительном искусстве начала XX столетия в Англии, близкое к футуризму.; потом он переехал в Париж, а оттуда через некоторое время в Италию. Эзра Паунд был чрезвычайно образованным, одаренным человеком. Я думаю, что он научил Хемингуэя поэтике зрительного образа. Паунд всегда очень уважительно отзывался о Хемингуэе, несмотря на удиви­тельную разницу между ними. Дело в том, что сам Паунд был сложно интеллектуально организованный писатель; его тексты, совершенно изыскан­ные, были напичканы, инъецированы очень сложными цитатами, аллюзиями и так далее. А Хемингуэй выглядит как будто бы просто, но Паунд всегда счи­тал именно Хемингуэя самым верным своим учеником. И это неудиви­тельно, потому что Хемингуэй научился у Паунда способности показывать вещи, не объясняя их. Паунд говорил об этом: не рассказывайте, не описывайте вещи, не употребляйте прилагательных — показывайте вещи, создавайте зритель­ный образ. И вот этой способности — создавать зрительный образ, который ориен­ти­руется не столько на наш слух, сколько на наш глаз, на наше зрение, — Хемингуэй действительно научился у Эзры Паунда. Романы Хемин­гуэя как будто бы очень пластичны, объектны, предметны, это несложно заметить. На самом деле эта предмет­ность и пластич­ность — не более чем знаки, кото­рые открывают за собой иррациональность мира и пустоту.


Он начинает писать небольшие тексты, заметки, напоминающие стихи в прозе, публикует два сборника рассказов. Но насто­ящий успех к нему приходит, когда он пишет свой роман «И восходит солнце». Этот успех он закрепляет своим военным романом «Прощай, оружие!». Собственно, эти два романа очень важные, они были написаны по мотивам Первой мировой войны.


Хемингуэй обосновывается в Европе, неко­торое время проводит в Испании: здесь он работает журналистом, его очень увлекает, например, бой быков, чисто испанское развлечение. Он также любит рыбалку, спорт, увлекается боксом. То есть ему нравится такая телесная практика, это состояние некой критичности, состояние мужчины или вообще человека перед лицом удиви­тельной опасности. Чем для него была рыбалка? Для него рыбалка представ­ляла собой некое важное, сложное символическое действие, когда человек приобщается к стихийным природным силам. Это очень легко заметить в его романах, например в «И восходит солнце», где очень подробно описывается рыбалка, или в «Иметь и не иметь», или в его шедевре «Старик и море», где рыбалка действительно описывается как некое сложное ритуальное действо, приобщающее человека к жизнен­ному потоку, к замыслу вещей, когда человек разрывает свою изолированность. Также его интересовала коррида. Он был большим специалистом в этой области, писал репортажи со знанием дела, очень квалифицированно. Он присутствовал на всех исторических корридах, которые происходили в то время в Испании. Он не только писал репортажи — он даже сам ассистировал знаменитым тореадорам. Для него коррида — экзистенциальная ситуация; человек в состоянии одиночества, перед лицом опасности становится самим собой. То есть когда ты нахо­дишься в нормальном состоя­нии, когда ты вовлечен в культуру — ты такой милый, интелли­гентный, добрый, нравственный, образован­ный человек, но как только на тебя несется бык, вся эта культура начинает с тебя слезать, начинают отпадать все эти ценности: исчезает все твое образование, вся твоя нравствен­ность, ты обнуля­ешься, превращается как будто в минерал, в свое собственное тело. Этот момент истины был очень важен для Хемингуэя. И отсюда возникает формат его героев, которые будут населять все его романы.


Что это за герой? Это стоический герой, который не пытается искать в мире смыслов. В мире нет человеческих смыслов. Это идея очень важная для аме­риканской литературы, проникну­той кальвинизмом, лютеранством, проте­стантской этикой, где Бог иррацио­нален, непостижим. В мире нет человече­ских смыслов. Возможно, есть замысел, но смыслов никаких нет. Смыслы — это попытка человека преодолеть свое одиночество, заговорить пустоту, попытка связать себя с бессмысленным миром. Но эти все попытки являются абсолютно искусственными, и человеческие ценности преходящи. И мужество заключается не в том, чтобы обладать физической силой, ударить человека по лицу, свалить его ударом кулака или убить быка, а совершенно в другом. В том, чтобы посмотреть на реаль­ность и сказать: да, в реальности нет никаких смыслов; возможно, в ней даже и Бога нет, но я буду продолжать жить в этой реальности. Вот эта идея формирует представления Хемингуэя о «потерян­ном поколении», которое как раз пытается заболтать реальность, надеть очки, погрузиться в мир иллюзий, вакханалий.


Любовь к Испании приводит Хемингуэя в оккупированный Мадрид, где он про­водит очень долгое время, и резуль­татом его журналистской работы стано­вится сценарий «Испанская земля» и пьеса «Пятая колонна». Хемингуэй принимает участие в Граждан­ской войне в Испании как журналист. Естест­венно, его симпатии не на стороне франкистов, а на стороне республиканцев, и результатом этой военной командировки становится роман «По ком звонит колокол». Здесь в творчестве Хемингуэя возникает очень важная эволюция. Если молодой Хемингуэй, как всякий американец, описы­вает экзистенциаль­ную забро­шенность, одиночество человека, то теперь ему важно совершенно другое: для него принципиально единство людей. Он пытается понять человека на фоне тех процессов, которые происходят в мире. Именно об этом говорит нам эпиграф к роману «По ком звонит колокол»  «„Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть конти­нента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа, меньше — на каменную скалу, на поместье друзей, на твой соб­ственный дом. Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем челове­чеством. А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе“. Джон Донн» (пер. А. Нестерова).: если кто-то умирает, то уми­рает часть тебя, никогда не спрашивай, по ком звонит колокол, он всегда звонит по тебе. Если раньше герои Хемингуэя как бы восставали против каких-то обществен­ных, политических процессов, воевали против самой войны, если раньше не существовало для этого героя какой-то панорамы действий, если они были абсолютные индивидуалисты, то теперь их судьбы становятся вписаны и вплетены в судьбы челове­чества. Вот, собственно говоря, Хемингуэй приходит к той самой идее, с которой связана вся батальная тради­ция русской прозы. Если мы возьмем, например, батальную традицию амери­канской прозы, то увидим, что там герои, амери­кан­цы, ведут свою собствен­ную войну. Что-то происходит на фоне, какие-то самые общие собы­тия, но на самом деле это конкретные любовные, или военные, или детективные истории конкретных людей, один конкретный чело­век воюет с другим конкретным человеком. В русской традиции или в русском кино все совер­шенно по-другому: судьбы героев вплетены в общую панораму действия, воюют абсолютно все. И Хемингуэй от этой американской традиции дви­жется в русло традиции именно русской.


Он становится журналистом и во время Второй мировой войны, приезжает на неко­торое время в Европу, 1940–50-е годы проводит на Кубе. Вот здесь он переживает действительно кризис, который начался еще задолго до того, как он вернулся в Америку. Этот кризис уже атаковал его в конце 1920-х годов. Хемингуэй переживает некоторую неспособность писать, у него ощуще­ние, что он все время повторяется, что он себя постоянно воспроизводит. Его одолевает очень тяжелая депрессия, тяжелое физиче­ское состояние. В 1961 году Хемин­гуэй застрелился. Это произошло через семь лет после того, как он получил наивысшую награду в области литературы — Нобелев­скую премию.


Мы поговорим немножко о его романе «И восходит солнце». Роман имеет второй подзаголовок — «Фиеста». Мы говорили о том, что хемингуэев­ский герой — это герой, который не смотрит на мир сквозь иллюзии, он может посмотреть в лицо абсурду, признать, что смыслов нет, но будет продолжать жить, это стоический герой. Именно таким героем становится его любимый персонаж в этом романе — Педро Ромеро, матадор. Но черты хемингуэевского героя свойственны и главному герою и рассказчику этого романа, которого зовут Джейкоб Барнс. «И восходит солнце» посвящен «потерянному поко­ле­нию». Именно Хемингуэя называют певцом «потерянного поколения», но сам термин был придуман Стайн: она как-то наблюдала сцену, как на автозаправке молодой механик не мог починить мотоцикл и пожилой механик посмотрел на него, увидел, что мужчина не в состоянии починить мотоцикл, и сказал: «Всё, потерянное поколение».


Что такое «потерянное поколение» для Хемингуэя? Это поколение послевоен­ное, то есть то самое, которое прошло горнило Первой мировой войны, верну­лось оттуда разочарован­ным, идеалы полностью разрушены, в состоянии обнуления. Это поколение людей, понимающих, что в мире нет никаких смыслов. Они пережили это чудовищное экзистенциальное состояние, в кото­ром то, чему их учили, обернулось каким-то странным тленом. Это поколение (к нему и принадлежит Джейкоб Барнс) не в состоянии глядеть на абсурд, потому что это действи­тельно требует удивитель­ного мужества. Именно поэтому они все время заражают себя какими-то идеями, какими-то интел­лектуальными схемами, философскими рассужде­ниями, концепциями. То есть они пытаются все время отравить свой мозг чем-то, чтобы наладить связь с реальностью. Именно поэтому герои все время пьют, они практически никогда не появляются перед нами трезвыми: либо выпивают, либо готовятся выпить, либо находятся в состоянии похмелья и снова готовятся выпить. Это такой постоянный карнавал, постоянная алкоголизация, которая с ними происходит. Почему? Дело не только в том, что Хемингуэй сам любил выпить, хотя, в общем-то, не без этого. Алкоголь здесь становится некоторой метафо­рой зараженности человеческого сознания, его опьянения, потому что в этом состоянии, как мно­гие из нас знают, реальность становится более доброже­латель­ной. Алкоголь как бы не позволяет взглянуть на мир чистыми глазами, алкоголь в некоторой степени примиряет нас с миром.


И вот в романе возникает противопо­ставление между двумя героями. Один из них — Роберт Кон, это единственный персонаж, который имеет биографию, и, собственно говоря, роман начинается с биографии Кона. Роман открывается двумя эпиграфами. Первый эпиграф — из Экклезиаста, который нам говорит о том, что «род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки», то есть что Бог неразрывно связан с временем, что все человеческое когда-нибудь пройдет, все является суетой сует. Второй эпиграф — «„Все вы — потерянное поколение“. Гертруда Стайн». Эти эпиграфы связаны словом «поколение». В русском переводе немножко эта связь утрачена, потому что в первом случае говорится «род людской», во втором — «поколение», но в оригинале оба раза используется слово generation.


Роман начинается гениально, как все гениальные произве­дения: «Роберт Кон когда-то был чемпионом Принстон­ского колледжа в полутяжелом весе». То есть только что прозвучали обвинительные слова, только что был брошен взгляд на мир с позиции какого-то внечеловеческого разума, и вот человек занят какой-то удиви­тельной глупостью, как-то очень странно проводит свое время, и вопрос — почему же он так странно проводит свое время? Выясняется, что Роберт Кон немножко не уверен в себе и боится, что его оскорбят. Ему кажется, что все окружающие люди, его товарищи, те, с кем он учится, — люди, которые его ненавидят, и поэтому он должен уметь постоять за себя. Джейкоб Барнс говорит о том, что он общался с людьми, которые учились с Робертом Коном, и никто из них не мог вспомнить, кто же это такой, Роберт Кон. Помнил только его тренер по боксу. Это вроде бы какая-то совершенно незначащая деталь — ну, в общем, зачем нам это знать, когда роман совершенно про другое? И тем не менее эта деталь весьма принци­пиальна. Так устроен человек: человеку хочется, чтобы у него с миром была некая связь, чтобы мир как-то на него реагировал. Человеку очень трудно представить, что мир к нему равноду­шен, что люди к нему равнодушны, что вещи к нему равнодушны, что вещи и люди совершенно им не интересуют­ся. Если меня не любят, то желательно, чтобы хотя бы ненавидели: все равно какая-то связь возникает. И вот это источник неадекват­ного взгляда на реаль­ность, это желание создать иллюзию, выстроить какую-то неправильную концептуальную идеологическую связь между собой и реальностью. Мы видим, что Роберт Кон — это писатель такого романти­ческого склада: он все время описывает какие-то иные миры, экзотические страны; он все время говорит Джейкобу Барнсу, что надо бы поехать в Южную Америку, посмотреть, что там. А зачем Южная Америка? Что, не хватает Европы? Нет, Европы не хватает, потому что самое интересное находится в другом месте, в Южной Америке. То же самое происходит и в его взаимоотношениях с женщинами. Он их идеализирует, наполняет тем смыслом, которого в них нет. Это очень важный момент. Джейкоб Барнс как бы деконструирует Роберта Кона. Что это значит? Он показывает, каковы внутренние механизмы всего этого. Роберт Кон — это поглощенный собой актер. По сути дела, он всегда разыгры­вает какую-то роль и наслаждается собой в этой роли. Напри­мер, он вступается за Брет Эшли, когда Джейкоб Барнс позволяет себе неуважительно о ней высказаться. В общем-то, высказывается он справед­ливо, но Роберт Кон встает; его лицо, и без того бледное, еще больше бледнеет, в этот момент он, видимо, воображал себя каким-то рыцарем. Роберт Кон именно таков, то есть устраивает несколько театрально-мелодраматических сцен. Это любовь к себе, наслаждение собой, сосредоточенность и замкнутость на себе, которая превра­щается в абсолютно неадекватное восприятие реальности. Роберт Кон видит в реальности не саму реальность, а свои идеи, эмоции, свои образы по поводу реальности. Это очень умозрительный персонаж, единственный персонаж, который вроде бы наделен очень сильным психологизмом.


И здесь очень важный момент — момент атаки Эрнеста Хемингуэя на психо­логизм, на традиционный европейский роман. С чем это связано? Роберту Кону противостоит в романе Джейкоб Барнс. В отличие от писателя Роберта Кона, Джейкоб Барнс — журналист. Если мы внимательно посмотрим на то, как Джейкоб Барнс видит реальность, то мы увидим, что он смотрит на мир откры­тыми глазами, видит то, что в мире есть, констати­рует, фотографирует эту реальность. Он никогда не набрасывает на нее какую-то сетку странных пред­ставлений. Вот он смотрит на эту реальность, мы видим вереницу вещей, событий, предметов, и между этими событиями и предметами не суще­ствует никакой связи. Это значит, что Джейкоб Барнс не различает смыслов, которые есть в мире. Это образ, который впоследствии Альбер Камю назовет образом абсурдного человека, то есть человека, который констатирует реальность, но не желает искать смыслов между предметами. То есть здесь очень важный момент — противопо­ставление умозрению зрения. Зрение Джейкоба Барнса противопо­ставляется умозрению Роберта Кона, адекватность противопостав­ляется неадекватности, зрение противопостав­ляется интеллекту, интеллект искажает реальность. Чисто американский подход к проблеме.


Роберт Кон — это персонаж, у которого есть биография, какая-то судьба. Все остальные персонажи этого романа из своих биографий полностью вырваны. Одна из основных проблем романа — бесплодие этого поколения, которое внешне передается как неспособность главного героя Джейкоба Барнса иметь близость с женщиной. Это очень важный момент — и как будто бы препятст­вую­щий счастью двух людей, которые любят друг друга. Да любят ли они? Финал романа — это огромный вопрос. Ах, Джейк, говорит Брет, как хорошо нам могло бы быть вместе! Да, отвечает он, этим можно утешаться. Это большой вопрос, это большая проблема. Здесь возникает некий подтекст: а если бы все было со мной нормально, если бы я был физиологически полно­ценным челове­ком, были бы мы счастливы? Вот это ответ, по сути дела, Джейкоба Барнса. Навряд ли они были бы счастливы, потому что человек абсолютно одинок, потому что общих смыслов, соединя­ющих людей, нет, потому что человек обречен быть заброшенным.


Роман Хемингуэя «И восходит солнце», или «Фиеста», реализует, пожалуй, все самые интересные принципы в органи­зации художественного материала. Хемингуэй здесь демонстрирует свое удивительное мастерство, и на первый взгляд он выглядит как мастер антилитературности. Если мы внима­тельно посмотрим на этот роман, то увидим, что он состоит из трех больших фраг­ментов и каждый абзац не связан тематически с другим абзацем, и, что самое главное, как будто бы не существует причинно-следственной связи между предложе­ниями. Очень интересно построена поэтика этого романа. Между фразами, в общем-то, отсутствуют причинно-следственные связи. Это как будто бы антихудожественно, ведь в любом очень красиво, стилистически внятно написанном художественном произведении ритм фразы должен порождать следующую фразу, следующая фраза должна порождать еще одну фразу, ну и так далее и так далее. То есть фразы должны как-то плавно друг в друга перетекать. Это и называется, собственно говоря, стилем. Здесь как будто бы нет никакого стиля. «Я вышел на улицу. Горели фонари. Я поднял воротник. Я достал сигареты. Я закурил» — между этими фразами отсутствует причинно-следственная связь, есть только некая временная последователь­ность, вот и все. Эта поэтика, то есть этот способ организации материала, нам подсказывает, что нет связи между вещами, событиями, явлениями. Хемингуэй не просто нам рассказывает о том, что мир абсурден, он, в общем-то, это и показывает, говоря, что между вещами не существует никаких связей. Это система образов, которые друг от друга отделены. Очень часто, когда читаешь роман Хемингуэя, возникает ощущение, что автор просто создает какую-то такую систему точек. В общем-то, Хемингуэй уже здесь создает свой оригина­льный стиль, это отсутствие стиля превращается в некий стиль, и этот стиль исследователи и журналисты назвали телеграфным. Здесь точность, внятность, чисто американский кальвинистский аскетизм, здесь не так много метафор. Этому способу как бы репрезентации материала Хемингуэй, безусловно, учился у американского писателя Шервуда Андерсона (1876–1941). Андерсон был мастер точной, внятной и очень простой фразы, но эта простота кажущаяся.


Второй прием, который использует Хемингуэй, — прием подтекста, он также называется принципом айсберга. Что такое принцип айсберга? Это когда над водой торчит некая верхушка, а большая часть находится под водой. Реплики героев содержат в себе очень много смысла, но этот смысл не называ­ется, не артикули­руется, мы видим только реплику, которая является намеком на что-то. Например, герои сидят и разговари­вают. Можно вспомнить финал романа, последний разговор Джейкоба Барнса с Брет. В нем тоже есть под­текст, но он не раскрывается — читатель должен расшифровать его, вложить в него смысл. Это означает, что читатель становится соучастником, соавтором произведения, он должен в это произведение очень плотно вовлечься. Прин­цип айсберга — очень важный принцип для организации материала.


Ну и, наконец, карнавальная реальность. Хемингуэй очень активно использует всякие ритуалистические модели, показывает нам разные типы карнавала. Что такое карнавал? Это некий праздник, имеющий какой-то ритуальный смысл. Это значит, что одино­кая, изолированная вещь или одинокий человек приоб­щается к некоему всеобщему веселью, это праздник обновления жизни, жизнь возрождается. Здесь противопо­став­ляются два типа карнавала. Первый — это парижский карнавал, пустое возобновление одного и того же, возобновление чувствен­ности, выхолощенный карнавал, и бесплодие Джейкоба Барнса — это, в общем-то, знак выхолощенности этого карнавала. Второй карнавал — это настоящий карнавал, который приобщает людей к некой сущности мира, к некой волне. Это тот карнавал, который мы уже видим в живой, народной Испании, которая противопо­ставляет себя интеллектуальной Франции.


Есть еще один важный момент в творчестве Хемингуэя, касающийся не только этого романа, но и других романов, например «Прощай, оружие!» или «По ком звонит колокол», — это модель билингвизма, наличие двух языков в одном языковом пространстве. Например, у Толстого в рома­не «Война и мир» очень много французского языка. Текст написан по-русски, а герои в этот момент говорят по-французски, и Толстой пересказывает то, как герои говорят по-фран­­­­цузски, на русском языке. Возникает странная система кальки, русский язык становится очень витиеватым, странным, и мы в нем различаем что-то такое иностранное, смещенное. То есть мы хотя и присут­ствуем в пространстве русского языка, но ощущаем некую странность, некую смещенность, некую инаковость. У Хемингуэя это происходит довольно часто, и это связано с фран­цузским языком. Его герои, например, говорят по-французски, а Хемингуэй это все пересказывает на английском языке, или герои говорят по-испански, а Хемингуэй это пересказывает по-английски или по-итальянски, как в «Про­щай, оружие!», а герой-рассказчик все это передает по-английски. Здесь возни­кает такое удивительное напряжение языка, и это является дополнительным элементом, который украшает стиль, делает его более плотным, более насы­щен­ным, более интересным.


Роман «Прощай, оружие!» — это роман о некоторой недолговечности и самого хемингуэевского героя. Главный герой не участник войны, он скорее воюет с самой войной. В оригинале роман называется «A Farewell to Arms» — «Про­щай, руки!», «Прощай, объятия!», с одной стороны, а с другой стороны — «Прощай, оружие!». То есть это две темы. Первая — тема войны, человека в состоянии брани, человека, который воюет, человека, который отстаивает свои смыслы. Это все является прехо­дящим, так же как, к сожалению, и любовь тоже проходит; главный герой (в конце романа мы его видим совершенно опусто­шенным) куда-то уходит, уходит в никуда. Собственно говоря, через некоторое время Хемингуэй старается преодолеть эту изолированность своих героев, ищет пути, возможные способы вовлечения человека в некие процессы. Он видит угрозы разрушения единства людей. Одна из последних глав его романа «Иметь и не иметь», следующего крупного произведения Хемингуэя, заканчивается очень важной фразой: «Человек один не может». По сути дела, это поворот к признанию того, что человечество едино. Это очень важный гуманистический поворот Хемингуэя, который окрасит все его дальнейшее творчество.

Эрнест Миллер Хемингуэй (Ernest Miller Hemingway): фото, биография, фильмография, новости

Американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 года. Эрнест Миллер Хемингуэй получил известность благодаря своим рассказам и жизни полной приключений.

Эрнест родился в пригороде Чикаго в семье врача. Его мать была домохозяйкой и хотела, чтобы ее сын получил музыкальное образование. Эрнест пел в церковном хоре и играл на виолончели. Отец же пытался привить сыну любовь к природе, Эрнест любил рыбалку и много читал.

Когда Эрнесту Хемингуэю исполнилось 12 лет, его дед подарил ему однозарядное ружье, а отец научил его охотиться.

В школе Хемингуэй начал заниматься боксом и играть в футбол. В школьном журнале он впервые напечатал свой рассказ, потом публиковали его репортажи с матчей, концертов, заметки.

Творческая деятельность Эрнеста Хемингуэя/Ernest Hemingway

После школы Эрнест Хемингуэй не хотел поступать в институт, он переехал в Канзас-Сити, где начал работать в газете. Он отвечал за маленький район города, и каждый раз ездил туда на происшествия. Общался с проститутками, полицейскими, мошенниками. Так сформировался его стиль.

Во время первой Мировой войны Хемингуэй записался добровольцем в Красный Крест в качестве шофера. В 1918 году Эрнесту удалось побывать на передовой. Спасая итальянского снайпера,Хемингуэй получил 26 осколков. На его теле врачи обнаружили более 200 ран, его перевезли в Милан и вместо коленной чашечки поставили протез.

По возвращении домой Эрнест Хемингуэй стал настоящим героем, о нем писали газеты, а король Италии наградил его серебряной медалью «За доблесть» и «Военным крестом».

В 1920 молодой Хемингуэй переезжает в Канаду, где устраивается в газету «Торонто Стар». Редактор разрешает писать ему на любые темы, но не все материалы могли быть опубликованы.

После переезда в Париж Хемингуэю приходиться больше работать, чтобы обеспечить семью. Он пишет свои первые очерки, на которых отрабатывает стиль. Эрнест знакомиться с парижской богемой, с Джемсом Джойсом, роман «Улисс» которого затем помогает распространять в Англию и США.

Первый успех пришел в Эрнесту Хемингуэю в 1926 году после публикации пессимистичного романа «И восходит солнце» о «потерянном поколении» молодежи Франции и Испании 20-х годов.

В 1927 году выходит сборник рассказов «Мужчины без женщин», в 1933 — «Победитель не получает ничего», гонорар от которого писатель потратил на сафари в Африке. Успех романа «Прощай, оружие!» превзошел все ожидания, не смотря на кризис.

В 30-е годы Эрнест Хемингуэй возвращается в США, где много путешествует, ездит на Кубу и пишет новые рассказы. Осень писатель попадает в автокатастрофу и на время вынужден приостановить свою работу. Но уже в 1932 году Хемингуэй публикует роман «Смерть после полудня», где описывает корриду, и снова закрепляет позицию «писателя номер один» в США.

В 1937 году Эрнест Хемингуэй выпускает новую книгу и едет в Мадрид освещать события гражданской войны. В отеле, который служил штабом интернационалистов и клубом корреспондентов, Хемингуэй пишет свою единственную пьесу, знакомиться с писателем Антуаном де Сент-Экзюпери. После таких ярких и печальных картин, которые увидели Эрнест в Испании, он пишет роман «По ком звонит колокол».

С началом второй Мировой войны Хемингуэй снова возвращается в журналистику, работает в Лондоне корреспондентом. Эрнест Хемингуэй смог организовать контрразведку на Кубе и сам охотился за подводными лодками в Карибском море. В 1944 году писатель стал командиром отряда французский партизан, принимал участие в боях.

После войны Эрнест Хемингуэй переехал на Кубу, где написал известнейшую повесть «Старик и море», за которую позже получил Пулитцеровскую и Нобелевскую премии.

Последние годы своей жизни Хемингуэй страдал от диабета, гипертонии, его мучила мания преследования. После 20 сеансов электрошока писатель потерял память и не мог ничего написать.

Как и его отец, Эрнест Хемингуэй покончил жизнь самоубийством. Писатель застрелился из любимого ружья, и не оставил даже записки, так как к тому времени уже не мог формулировать мысли на бумаге.

Как выяснилось позже, агенты ФБР действительно следили за Эрнестом Хемингуэем.

Личная жизни Эрнеста Хемингуэя/Ernest Hemingway

В 1921 году Эрнест Хемингуэй женился на пианистке Хэдли Ричардсон, с которой перехал в Париж. Через два года у них родился сын Бамби Джон.

После развода с Хэдли писатель женился на Паулине Пфайфер, от которой у него родились сыновья Патрик и Грегори.

Третьей женой Хемингуэя стала журналистка Марта Геллхорн, с которой он познакомился в осажденном Мадриде.

Последняя жена Эрнеста – Мэри Уэлш.

Экранизации Эрнеста Хемингуэя/Ernest Hemingway

  • 1932 — Прощай, оружие
  • 1937 — Испанская земля
  • 1943 — По ком звонит колокол
  • 1944 — Иметь и не иметь
  • 1946 — Убийцы
  • 1947 — Дело Макомбера
  • 1950 — Мой старик
  • 1950 — Переломный момент
  • 1952 — Снега Килиманджаро
  • 1952-1961 — Сборник (сериал)
  • 1956 — Убийцы
  • 1956-1961 — Театр 90 (сериал)
  • 1957 — И восходит солнце
  • 1957 — Прощай, оружие!
  • 1958 — The Gun Runners
  • 1958 — Старик и море
  • 1960 — Пятая колонна
  • 1962 — Приключения молодого человека
  • 1964 — Убийцы
  • 1965 — For Whom the Bell Tolls
  • 1966 — Прощай, оружие!
  • 1978 — Острова в океане
  • 1979 — My Old Man
  • 1981 — Best of Friends
  • 1984 — The Sun Also Rises
  • 1990 — Женщины и мужчины: Истории соблазнений
  • 1990 — Старик и море
  • 1990 — Убийцы
  • 1999 — Старик и море
  • 2001 — После шторма
  • 2002 — Hills Like White Elephants
  • 2005 — God Rest You Merry, Gentlemen
  • 2006 — Ночной экспресс
  • 2008 — Gifts Like White Elephants
  • 2008 — Эдемский сад
  • 2009 — Hills
  • 2009 — Los asesinos
  • 2009 — The Killers
  • 2011 — Cat in the Rain
  • 2012 — Baby Shoes

Хемингуэю на портрете Юсуфа Карша остается жить только 4 года

Увы, Юсуф Карш не считал портет Хемингуэя самым удачным. Он выделял только три — Уинстона Черчилля, Бернарда Шоу и Элеоноры Рузвельт. Но нам все равно любопытно сейчас прочитать слова Юсуфа о своем искусстве: «Сходство само по себе не ведет к успеху. Если, глядя на мои портреты, Вы узнаете об изображенных на них людях что-нибудь более значительное, если они помогут Вам разобраться в своих чувствах относительно кого-нибудь, чья работа оставила след в Вашем мозгу — если Вы взгляните на фотографию и скажете: «Да, это он» и при этом узнаете о человеке что-то новое — значит это действительно удачный портрет».

И еще: «Бывают очень короткие промежутки времени, когда все внутреннее богатство человека проявляется в его глазах, в жестах рук, в позе. Это момент для фотографа — мимолетный «момент истины».

Безусловно, в судьбах Карша и Хема было много общего. Юсуф был младше писателя на 9 лет, он родился в 1908 году в городе Мардин на юго-востоке Турции. Детство прошло под черным знаком Геноцида. Арестованы и казнены два дяди (живыми брошены в колодец). Его семье удалось спастись и приехать в Алеппо, где сестра умерла от голода. Идет 1922 год, Каршу 14 лет, уже столько пережито.

Хемингуэй к тому времени тоже изранен воспоминаниями и не только. Невыносимо страдает и его большое, сильное тело, которое мы все время в своем воображении помещаем в сцены африканской охоты или рыбалки на Кубе. В 1918 году он, спасая раненого итальянского снайпера, попадает под огонь австрийских пулеметов и минометов. В госпитале из него извлекли 26 осколков. При этом на теле Эрнеста было более двухсот ран. Вскоре его перевезли в Милан, где простреленную коленную чашечку врачи заменили алюминиевым протезом.

В предисловии к роману «Прощай, оружие» Эрнест писал.

«Я  принимал участие  во многих  войнах, поэтому  я,  конечно,  пристрастен  в  этом  вопросе,  надеюсь,  даже  очень пристрастен.  Но автор этой книги пришел  к сознательному убеждению, что те,
кто сражается на  войне, самые замечательные люди, и чем ближе  к передовой, тем  более  замечательных  людей  там  встречаешь; зато  те,  кто  затевает, разжигает  и  ведет  войну,  —  свиньи,  думающие  только  об  экономической конкуренции и  о том, что на этом  можно нажиться».

Хемингуэй и норильчане

В этом году весь мир отмечает 115–годовщину со дня рождения автора романов «По ком звонит колокол», «Прощай, оружие!», «Иметь и не иметь» и книги воспоминаний «Праздник, которых всегда с тобой». Эрнест Хемингуэй, свидетель и участник двух мировых войн, знал цену мирной жизни. И сегодня его произведения привлекают новые поколения. Участники вечера, среди которых были и волонтеры, недавно принимавшие участие в «Музейной ночи», подготовили фотофильм о жизни и творчестве мастера. Состоялся и просмотр мультипликационной экранизации знаменитого рассказа «Старик и море». За эту работу российский режиссер Александр Петров был удостоен «Оскара».

Зачитались Хемингуэем

«Дайте человеку необходимое — и он захочет удобств. Обеспечьте его удобствами — он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью — он начнет вздыхать по изысканному. Позвольте ему получать изысканное — он возжаждет безумств. Одарите его всем, что он пожелает, — он будет жаловаться, что его обманули и что он получил не то, что хотел…»

Эрнест Хемингуэй (1899 – 1961)

В выставочном зале среди полотен с изображением водной стихии, которую так любил выдающийся писатель, особо выделялся его небольшой портрет. С этим изображением любимого автора уже более сорока лет не расстается старший научный сотрудник галереи Лариса Фоменко, которая и инициировала эту литературно–художественную встречу. В зале устроили и «врата Хемингуэя» — своеобразную книжную выставку, которую подготовили сотрудники дружественной Публичной библиотеки.

Нынче модно читать вслух, и на вечере устроили коллективное чтение рассказа Эрнеста Хемингуэя «Там, где чисто, светло». Знатоки получили призы за участие в литературной викторине, была и отличная музыка — завели старые пластинки с записями концерта Дюка Эллингтона, чтобы создать атмосферу времен Хемингуэя. Организаторы завершили встречу необычной уличной экскурсией — гостей познакомили с картинами, размещенными на фасаде здания галереи. Каждый желающий мог взять томик на память из книжного «развала», который последнее время пользуется большой популярностью в стенах НХГ.

Мы спросили у юных норильчан: читали ли они раньше книги Эрнеста Хемингуэя, интересно ли им было на вечере? Оказалось, что для старшеклассников все в этот день было личным открытием — и большого автора, и связанных с его юбилеем событий. По просьбе ребят такие встречи, посвященные выдающимся мастерам литературы и искусства, собираются продолжать в новом молодежном клубе НХГ «Эврика».

В ближайших планах сотрудников галереи — экскурсии для туристских групп, которые посещают наш город, а также экскурсия для детей из социального приюта. А 16 августа сюда придут познакомиться с экспозицией участники проекта «Одноклассники». Сотрудники галереи решили пригласить норильчан — активных пользователей популярной соцсети – пообщаться воочию.

Таймыр зовет!

Подготовила Ирина СЕРЕЖИНА. Фото автора

Хемингуэй vs Есенин как барометр интеллигентности советской семьи: helenkasmolenka — LiveJournal

helenkasmolenka (helenkasmolenka) wrote,
helenkasmolenka
helenkasmolenka

Categories:
Вчера, прогуливаясь по бору, слушала один литературный подкаст и речь там шла о романе Э.Хемингуэя » По ком звонит колокол».

1. Автор подкаста утверждала, что портрет Хемингуэя в свитере , тот самый знаменитый, запечатлевший его таким романтическим дедушкой с седой бородой — это был обязательный атрибут любой интеллигентной советской семьи, начиная где-то с 60-х годов.

2. Мою семью с трудом можно было назвать интеллигентной. Папа всю жизнь проработал машинистом тепловоза на металлургическом заводе, а мама бухгалтером. Но книги в семье любили, читали, много покупали, книжные шкафы в доме были переполнены, приходилось даже подпорки приспосабливать, чтобы полки не ломались. И все в семье ещё регулярно посещали библиотеку. А вот портрета Хемингуэя в доме не было и книг его тоже. В нашей семье зато был его диетический вариант — портрет Есенина, а с романами Хемингуэя я познакомилась уже на парах по зарубежной литературе и даже писала курсовую по » По ком звонит колокол».

А у вас в семье были портреты этих авторов? Я, конечно, обращаюсь к людям, которые старше 30 лет. Сейчас с трудом можно представить, что на стене в квартире будет висеть портрет или постер какого — либо популярного писателя. Кумиры поменялись.
P.S. Из подкаста узнала несколько новых для себя сведений. Оказывается , Хемингуэй был шпионом НКВД. Пользы, правда, органам не принес, но на сотрудничество подписался. А ещё та самая книга » По ком звонит колокол» в русском переводе была сильно изменена и оказывается, читая русскую книгу, мы читали совсем не тот роман, который написал Хемингуэй. Тем не менее, эта книга о Гражданской войне в Испании была очень популярной в Советском Союзе. Вот мне интересно, я в институте писала курсовую по английскому варианту книги. Училась я в конце 80-х. Английский вариант тогда тоже был отредактирован или нет?

Портрет какого писателя был в вашей семье?

Хемингуэй

2(9.1%)

Другой писатель или известный деятель

0(0.0%)

Вообще не было портретов

18(81.8%)

  • Из жизни кота

    «Кошки самим своим существованием опровергают утверждение, что все на свете создано для человека»(с) 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9.…

  • Что у нас на ужин?

  • Из жизни Филюнтика

    1. Утро кота 2. Хоть полмира обойдёшь, серьёзнее кота не найдёшь. 3. «Бог сотворил кошку для того, чтобы у человека был тигр, которого можно…

Photo

Hint http://pics.livejournal.com/igrick/pic/000r1edq

Что мы могли бы предложить героям любимых книг

Мы любим делать классные ремни и кошельки, а еще мы любим читать книги. Надеемся, что и про нас ее кто-нибудь напишет — пусть назовет, к примеру, «Счастье от ремня». А пока мы еще только развиваемся — решили немного подумать, что мы могли предложить героям любимых книг, если бы у них был шанс зайти к нам в магазин.

«50 оттенков серого»,  Э. Л. Джеймс

Родившийся по мотивам фанфика для «Сумерков», «50 оттенков серого» продались в Англии большим тиражом, чем весь цикл «Гарри Поттера». Время героев прошло, публике нужны плетки и ремни, а волшебные палочки и корень мандрагоры сгодятся, только если куплены в секс-шопе — их предназначение придумайте сами. Хогвартс-экспресс еще не отъехал с платформы, а история о том, как миллиардер Кристиан Грей несколько сотен страниц подряд развлекается с серой мышью Анастейшей уже разлетелась с прилавков миллионными тиражами.

Наша рекомендация для Кристиана:

Классический черный ремень State. На деловой встрече он придаст уверенность в собственных силах, а на рандеву с очередной подружкой убедительно докажет всю прочность натуральной кожи — что бы это ни значило. По выходным — дерзкий Rock с декоративными металлическими заклепками.


«Стихи о советском паспорте». В. Маяковский

Перечисление паспортов различных государств в стихотворении Маяковского напоминают проверку документов в московском метро в разгар чемпионата мира по футболу. Советских паспортов давно уже не осталось, но достойную оду российскому документу так никто и не сложил, поэтому Маяковский остается единственным поэтом, который смог громко прославить удостоверение личности

Наши рекомендации для Маяковского:

Маяковский так гордился своим документом, что уж точно не оставил бы его без обложки. Советуем ему темный Road для заседаний в кружке футуристов, стильный Steer для поездок за границу и легкомысленно светлый Light — последний можно подарить такой же легкомысленной Лиле Брик.

1925 г., Владимир Маяковский выбирает обложку для паспорта

«Портрет Хэмингуэя». Лилиан Росс

В очерке американской журналистки Лилианн Росс о ее встречах с Эрнестом Хэмингуэем есть история о том, как они вместе покупали ему ремень.

«— Какой ремень вы желаете, мистер Хемингуэй? — спросил продавец.

— Коричневый, наверное,— сказал Хемингуэй.

Мы прошли к прилавку, где торговали ремнями, и к нам подошел другой продавец.

— Покажите мистеру Хемингуэю ремень, — сказал первый продавец и, отступив назад, стал внимательно наблюдать.

Второй продавец вынул из кармана сантиметр и сказал, что Хемингуэю, наверно, нужен сорок шестой или сорок четвертый размер.

— Хотите пари? — спросил Хемингуэй. Он взял продавца за руку и сильно ударил ею себя в живот.

— Вот это да! Как сталь! — сказал продавец и измерил талию Хемингуэя.

— Тридцать восемь! — сообщил он. — Тонкая талия для вашего телосложения. Вы, наверно, много занимаетесь спортом?

Хемингуэй снова смутился, замахал руками, засмеялся и впервые после того, как мы вышли из отеля, выглядел довольным. Теперь он сам стукнул себя кулаком в живот.

— Куда вы едете, снова в Испанию? — спросил продавец.

— В Италию,— сказал Хемингуэй, снова ударяя себя в живот.

После того, как Хемингуэй выбрал коричневый кожаный ремень, продавец спросил, не нужен ли ему пояс для денег. Хемингуэй сказал, что нет: деньги он держит в банке».

Наши рекомендации для Хэмингуэя:

Господин Эрнесто Хэмингуэй явно ушел бы от нас не с одной покупкой. Черный ремень Michigan — на берегу этого озера в штате Иллинойс стоит Чикаго, родина Хэмингуэя. Для охоты и войны — стильный ремень Gun из натуральной темно-коричневой кожи c отделкой размерных отверстий люверсами. Хранить деньги в банке — это, конечно, здорово, но в современном мире писатель вряд ли бы обошелся без того самого пояса для денег. У нас таких нет, зато есть классный кошелек, нессесер и портмоне на замке — ему бы понравилось. А вечером можно вернуться домой, снять ремень, положить на полку кошелек и сделать любимый «Дайкири», поставив его на наш костер Sour.

«Чемодан». Сергей Довлатов

Уезжая за границу, лирический герой Довлатова собирает в чемодан свои вещи, у каждой из которых есть своя история. Одна из них — тяжелый офицерский ремень, латунная бляха которого залита оловом. Дело было так: герой, отбывая службу во внутренних войсках, вместе со своим однополчанином конвоирует зека. По дороге все немного выпивают и его друг-военный сходит с ума, набрасываясь на героя со своим ремнем. В итоге, один из них попадает в больницу, другой — в дисбат, а ремень спустя несколько лет летит в эмиграцию.

Наши рекомендации для Довлатова: 

Классический Senat для российского периода и черный West для эмиграции — на Западе писателю сначала приходилось трудно, но, может быть, именно сила ремня помогла ему стать одним из главных авторов второй половины XX века.

«Фрегат “Паллада»». Иван Гончаров

Мало кто знает, но великий писатель Иван Гончаров, подаривший всемирной литературе такого героя как Илья Ильич Обломов, сам был противником жизни «не вставая с дивана». На военном корабле он совершил кругосветное путешествие, побывав в Англии, Африке, Китае и Японии, после чего вернулся в Петербург по суше через Сибирь. Внезапное решение Гончарова отправиться в кругосветку изумило все литературное общество — до этого писатель вел весьма консервативный образ жизни и даже сам поразился спонтанности собственного решения. Гончаров признавался, что его никогда не влекла романтика и экзотика странствий, мысль о походе возникла у него внезапно: «Ехать… и в голове не было… Я пошутил, а между тем судьба ухватила меня в когти, и вот я — жертва своей шутки».

Таким образом Гончаров дошутился до того, что провел месяц в обедах у английского губернатора, пробовал неизвестные ему фрукты в Африке, поражался японской культуре, так непохожей ни на европейскую, ни на нашу, а потом еще десять месяцев трясся в повозке на пути из Якутска до Петербурга.

Наши рекомендации для Гончарова:

В кругосветное путешествие Гончаров мог бы без сомнений брать с собой несессер от Belbuck. Современный путешественник может закинуть туда зубную щетку и пасту, шампунь, мыло, бритвы, любые средства для тела и лица, в общем, что угодно. Несессеры сделаны из натуральной итальянской кожи и держат форму в любом чемодане, лежит ли он в багажном отсеке рейса «Победы», поезде Москва – Саратов или фрегате «Паллада». Ну а Гончаров обязательно положил бы туда самое дорогое – черновики «Обломова», которые он делал в путешествии.

Александр Сергеевич Пушкин

У Александра Сергеевича Пушкина был талисман – перстень с красным камнем сердоликом (его еще называют карнеол), с которым у писателя, по его признанию, была некая мистическая связь. Ему подарила его близкая подруга, провожавшая Пушкина в одесскую ссылку. После смерти Пушкина перстень достался писателю Жуковскому, который его очень берег и носил на руке рядом с обручальным кольцом. Жуковский умер, а перстень по его просьбе перешел к Тургеневу, а когда умирал Тургенев – попросил передать перстень Л. Н. Толстому.  Но здесь в историю вмешалась женщина – возлюбленная Тургенева Полина Виардо распорядилась по-своему и передала кольцо в музей. Через несколько лет его украли и до сих пор не нашли.

Наши рекомендации для Пушкина:

Если бы А.С. Пушкин пользовался портмоне от Belbuck, то обязательно передал бы его Жуковскому вместе с перстнем. Все дело в потайном кармане портмоне – можно было бы  вынуть и убрать туда ценный камень на время ссылок или попоек вместе с декабристами, а Тургенев смог бы прятать карнеол в портмоне на время своей любимой охоты. И пусть смартфонов и банковских карт ни у кого из них не было, но монеты и черновики новых рассказов в портмоне поместились бы точно.

Виктор Пелевин

Виктор Пелевин – один из главных авторов современной России, каждая новая книга которого увлекает нас все глубже в незавидное будущее, где люди уже практически отказались от жизни в реальности, променяв окружающий мир на его мрачную виртуальную пародию. Сложно сказать, сколько времени своей жизни в данный момент Пелевин сам проводит в реальном мире, но судя по плавно растущему в произведениях градусу безумия – немного.

Наши рекомендации для Пелевина:

Дарим Пелевину бесплатно чехол для планшета – пусть подключает его к своему устройству iPhuck и получает удовольствие. Не читали его предпоследнюю книгу и не знаете, что это такое? Ваше счастье, лучше посмотрите на чехлы для планшетов.

Гид по книгам Эрнеста Хемингуэя: что в них особенного и почему их стоит читать

Почему Эрнест Хемингуэй важен для мира?

Хемингуэй считается одним из самых влиятельных авторов современности. Без него не обходится ни один список главных книг прошлого столетия, а его стиль во многом определил путь развития литературы. Именно поэтому он получил прозвище «папа Хем».

Писатель всегда был в гуще событий и освещал темы, которые актуальны до сих пор. Важность творчества Хемингуэя оценили ещё при жизни. С разницей в год небольшая повесть «Старик и море» удостоилась двух первостепенных премий по литературе — Пулитцеровской и Нобелевской.

При этом Хемингуэй — один из тех авторов, чей образ не менее важен, чем творчество. Вид задумчивого бородатого мужчины в грубом свитере стал таким же символом XX века, как картины Уорхола или полёт человека в космос.

В чём особенность творчества Хемингуэя?

Своему стилю Хемингуэй во многом обязан профессии военного корреспондента. Он малословен и краток. Автор много писал, не ограничивая полёт вдохновения, но потом безжалостно сокращал черновики.

Поэтому каждое слово в его произведениях на вес золота.

Основной темой творчества долгое время оставалось так называемое потерянное поколение — это люди, побывавшие на Первой мировой войне и вернувшиеся оттуда совершенно другими. Они повидали весь ужас баталий, прочувствовали боль и наблюдали смерть. Несмотря на то, что солдаты послужили стране, многие ощутили, что не нужны родине. Именно об этих искалеченных и потерянных душах Хемингуэй писал, относя и себя к ним.

Каждый значимый период своей жизни автор отражал в книгах. Парижский эпизод, испанские приключения, жизнь на Кубе и пребывание на фронте — он писал о том, что видел и прочувствовал сам.

Почему стоит читать Хемингуэя?

Временной разрыв между сегодняшним читателем и папой Хемом не чувствуется, когда открываешь его книги. Он обращался к темам, которые будут актуальны веками. Например, автор стремился заглянуть в душу героев, показать их добродетель и пороки. Докопаться до самой сути человеческих отношений, описать борьбу со стихией — будь то внешняя угроза, такая как буйное море, или внутренняя буря, которая разыгрывается в сердце.

Читать Хемингуэя нужно в моменты, когда требуется мотивация или внутренний толчок.

Его персонажи не боятся показаться уязвимыми. Они не бегут от проблем, не игнорируют трудности, смело встречают невзгоды и философски относятся к потерям, принимая жизнь со всеми её радостями и огорчениями.

Кому понравится творчество Хемингуэя?

Эрнест Хемингуэй — представитель реализма и модернизма. По его романам можно изучать историю и социальные перемены начала и середины XX века.

Однако не стоит от него ждать прямолинейности и сухости. Писатель любил насыщать произведения намёками и делать отсылки к событиям, не говоря о них в лоб. Несмотря на краткость и резкость стиля, деталям он уделял особое внимание.

Если любите отыскивать подсказки и решать литературные ребусы, то Хемингуэй — ваш писатель.

С чего начать знакомство с творчеством Хемингуэя?

Роман «По ком звонит колокол» вышел в 1940 году, сразу после завершения гражданской войны в Испании. Хемингуэй и сам находился тогда в Мадриде как корреспондент. Главный герой — подрывник, который воюет против фашистов, пытающихся захватить власть. Несмотря на важность цели и верность своему делу, Пабло одолевают страх и сомнения. Через второстепенных героев Хемингуэй показал весь ужас вооружённого конфликта и зверства, которые творили каждая из сторон.

Повесть «Старик и море» вышла в непростой для писателя период, когда о нём стали забывать. Но она вернула признание и сделала Хемингуэя классиком ещё при жизни. История рассказывает о старом рыбаке. Герой на протяжении трёх месяцев остаётся без улова, а затем цепляет на крючок огромного марлина, который не собирается лишаться жизни без боя. Два достойных противника схлестнулись в открытом море. Для каждого проигрыш означает смерть.

«Прощай, оружие!» — роман о том самом потерянном поколении. Здесь есть любовная линия, истории храбрости и минуты беззаботного веселья. Но они лишь слегка разбавляют основную тему — кошмары войны и её последствия. Хемингуэй отмахнулся от патриотических призывов и героических картин. Он показал молодых солдат теми, кем они становились на поле боя — пушечным мясом, цифрой в статистике. Многое из описанного автор взял из собственной жизни. Он так же, как и его герой, служил в Италии и был ранен.

Впервые попав на корриду в Испании, Хемингуэй очаровался этим сомнительным досугом. Его восторг отразился в романе «И восходит солнце», ещё известном под названием «Фиеста». Здесь автор снова говорит о людях, пытающихся вернуться к мирной жизни. Они с трудом выстраивают отношения, жаждут развлечений, но и стремятся к стабильности. А после каждого сделанного выбора задаются вопросом, который будоражит всех людей вне зависимости от пола, возраста и эпохи: «А что, если..?»

В произведениях Хемингуэй опирался на собственные ощущения и переживания, хотя и писал художественную прозу.

При этом есть в его библиографии и документальные книги. «Праздник, который всегда с тобой» — как раз одна из них. Это воспоминания писателя о его жизни в Париже и первых шагах в писательской карьере. Произведение издала жена автора уже после его смерти. На страницах можно встретить любопытные рассказы о тех, с кем Хемингуэй общался. Например, об авторе «Великого Гэтсби» Фрэнсисе Скотте Фицджеральде и великом Джеймсе Джойсе.

Какие его книги незаслуженно недооценены?

Если перечисленные произведения на слуху у читателей не первое десятилетие, то следующие романы не столь известны. И абсолютно зря.

За несколько лет до выхода повести «Старик и море» автор издал книгу «Иметь и не иметь», в которой тоже описал приключения рыбака. Гарри Морган из Флориды не мог прокормить семью, поэтому согласился провезти контрабандой алкоголь, запрещённый «сухим законом». Но что-то идёт не так, герой лишается не только лодки, но и руки. Загнанный в долговую яму ещё глубже, он не колеблется, когда ему предлагают переправить кубинских революционеров. Очень скоро Гарри понимает, что живым из этого плавания не вернётся.

Роман «Райский сад» вышел после смерти Хемингуэя, в 1986 году. Хотя писатель и отрицал реальность описанного, многое в книге повторяет события его жизни. Герой — ветеран войны, который становится писателем. С молодой женой он отправляется в свадебное путешествие. Однако безмятежность была недолгой. В их семейную жизнь врывается ревность. Вначале это чувство вспыхивает у жены из-за постоянной погружённости мужчины в работу. Затем на горизонте появляется соперница, которая ставит под угрозу и без того хрупкое счастье.

Про жизнь писателя на Кубе, в Париже и Испании знают даже те, кто никогда не читал его работ. А вот любовь Хемингуэя к Африке была не так очевидна. Именно на этом континенте проявились его страсть к приключениям, граничащая с безрассудством, и стремление наслаждаться жизнью во всех её проявлениях.

В книге «Зелёные холмы» писатель отразил события затяжного сафари. Описания экзотичной природы, быта туземцев и происшествий на охоте перемежаются с размышлениями автора о жизни, смерти и творчестве.

Как читатели выражают свою любовь к Хемингуэю?

Советский астроном Николай Черных открыл более 500 малых планет за долгие годы научной деятельности. Одну из них, обнаруженную в 1978 году, он назвал в честь Эрнеста Хемингуэя.

В одной из самых популярных онлайн-игр World of Warcraft есть персонаж Хеминг Эрнестуэй. Это анаграмма имени писателя. Как и папа Хем, дворф Хеминг любит охотиться.

Произведения автора экранизировались более 80 раз.

В это число входят полнометражные фильмы, короткометражки, телевизионные проекты и сериалы. Первым романом, который вышел на большом экране, был «Прощай, оружие!». Картина появилась в 1932 году, всего через три года после публикации книги.

Писатели, вдохновлённые работами Хемингуэя, посвящали ему свои произведения. Так, в романе Леонардо Падура «Прощай, Хемингуэй» главный герой находит труп в доме, где жил Эрнест. Кубинская усадьба будоражит персонажа. Вместо того чтобы искать убийцу, он начинает разгадывать тайны, которые дом может поведать о своём знаменитом хозяине.

Роман Крейга Макдональда «Убить Хемингуэя» открывает сцена самоубийства писателя, который застрелился после продолжительной борьбы с депрессией. Хотя это и художественная проза, в книге есть много отсылок к реальным событиям из жизни Хемингуэя.

Читайте также
✍️📖🤓

Росс, Лилиан: 9780375754388: Amazon.com: Книги

Писательница из Нью-Йорка Лилиан Росс заработала себе репутацию журналиста на этом профиле Эрнеста Хемингуэя в 1950 году. И она также подружилась с Хемингуэем на всю жизнь во главе этого дела. И все же, как ни странно, несмотря на ее огромное восхищение своим предметом — «величайшим американским романистом и новеллистом наших дней», — заявляет она в первом предложении, — эта статья была широко расценена как нападение. Некоторые читатели были «почти безумно критичны», — пишет Росс о первоначальной публикации книги, — к тому, как Хемингуэй говорил, и как ему нравилось, и как он был открыто уязвим.«

Росс, по сути, превратила себя в муху на стене за два дня, которые Хемингуэй и его четвертая жена Мэри провели в Нью-Йорке по пути в Венецию, и она записывала все, что сказал и сделал великий человек. Хемингуэй прибыл в аэропорт в течение нескольких минут после приземления, проследовал (несколько порций бурбона позже) в свой номер в отеле Sherry-Netherland, вызвал своего старого друга Марлен Дитрих за икрой, шампанским и рассказами о войне, купил зимнее пальто в Аберкромби по настоянию жены, посмотрел на картинах в Метрополитен-музее, натягивая фляжку, встретился со своим издателем Чарльзом Скрибнером и встретил друзей.И он беспрерывно, иногда блестяще, иногда глупо на своего рода псевдо-индейском диалекте (бросая статьи) о жизни и искусстве, бейсболе и женщинах, охоте и скачках, сочинении и соревнованиях («Я победил г-на Тургенева», — заявляет он в какой-то момент: «Потом я усиленно тренировался и победил г-на де Мопассана»).

Что бы вы ни думали о Хемингуэе, нужно восхищаться выдающимся успехом Росса в оживлении этого человека в этом небольшом сборнике. Ее «Портрет Хемингуэя» стоит сотен глав стандартной, наполненной фактами биографии, поскольку он дает осязаемое и непосредственное представление о том, каким на самом деле был «Папа».- Дэвид Ласкин

«Лилиан Росс — хозяйка выборочного прослушивания и просмотра, улавливания одного момента, который полностью освещает сцену, закрепления одной цитаты, которая говорит все. Она блестящий интерпретатор того, что она слышит и наблюдает».
— Ирвинг Уоллес

Изнутри откидной створки

В 950 году в газете The New Yorker был опубликован первый портрет Эрнеста Хемингуэя Лилиан Росс. Это был отчет о двух днях, которые Хемингуэй провел в Нью-Йорке в 1949 году по пути из Гаваны в Европу.Этот откровенный и ласковый портрет вызвал в то время огромные споры, к большому удивлению его автора. В списке книг говорилось: «Эта статья сразу передает читателю, каким человеком был Хемингуэй — крепким, теплым и буйно живым». Он остается классическим свидетельством легендарного писателя, и он воспроизводится здесь с предисловием, которое Лилиан Росс подготовила к изданию «Портрета» в 1961 году.

Эрнест Хемингуэй родился 21 июля 1899 года и отмечал столетие со дня этого события. , РС.Росс написал второй портрет Хемингуэя для The New Yorker, подробно описывая дружбу, которую они завязали после завершения первой части. Он включен сюда в измененной форме. Вместе эти две работы устанавливают определенную

С задней стороны обложки

«Лилиан Росс — хозяйка выборочного прослушивания и просмотра, улавливания одного момента, который полностью освещает сцену, фиксации на одной цитате, которая говорит все. Она блестящий интерпретатор того, что она слышит и наблюдает.
— Ирвинг Уоллес

Об авторе

Лиллиан Росс родилась в Сиракузах, штат Нью-Йорк. Она работала штатным писателем в The New Yorker с 1945 по 1987 год и вернулась в журнал в 1993 году. Г-жа Росс является автором двенадцати книг, в том числе Picture (в твердом переплете Modern Library), Talk Stories, Takes, Reporting, Вертикально и горизонтально, и здесь, но не здесь.

Выдержка. © Печатается с разрешения автора. Все права защищены.

Одна из первых моих привилегированных дружеских отношений с людьми, о которых я писал, была с Эрнестом Хемингуэем и его женой Мэри.В 1950 году — когда ему было, как он любил говорить, «полвека от роду» — я написал о нем длинный профиль в The New Yorker, и после того, как он появился, я не понимал, почему некоторые люди почти безумно критично относился к тому, как говорил Хемингуэй, как ему нравилось, и как он был открыто уязвим. К настоящему времени — имея преимущество многолетней дружбы с Хемингуэями после публикации Профиля — я получил некоторое представление об этом своеобразном ответе на него.

Однажды я написал во введении к изданию моей книги «Отчетность»: «Любой, кто доверяет вам достаточно, чтобы говорить с вами о себе, дает вам некую форму дружбы.. . . Если вы проводите с кем-то недели или месяцы, не только тратя его время и энергию, но и входя в его жизнь, вы, естественно, становитесь его другом. Друга нельзя использовать и бросать; дружба, сложившаяся в письменной форме о ком-то, часто продолжает расти после того, как то, что было написано, опубликовано. «Я хочу, чтобы это было для меня таким.
Как друг, Хемингуэй был стойким. Он сказал мне, чтобы я не стеснялся писать все, что угодно. Я решил написать о нем, и он никогда не отказывался от своих обязательств. «Я думал, что ваша статья была хорошей, правильной статьей», — сказал он вначале о Профиле.Через неделю он сказал: «Никогда не беспокойтесь о проигрыше» — он имел обыкновение оставлять «е» в своих причастиях — «я, друзья, и ничего о пьесе». Он добавил: «Я принимаю ветер, как старое дерево; я уже чувствовал ветер; север, юг, восток и запад». В другой раз он сказал, что потерял около друга в день из-за Профиля. «Но какого черта? Любой друг, которого ты можешь потерять, с таким же успехом может потерять его рано, да и вообще уже слишком поздно». Однажды он сказал: «Пожалуйста, не думайте, что вам когда-нибудь придется отвечать на какие-то придурки или защищать меня.Я самоходный и защищающийся ». И снова:« На самом деле старый добрый Профиль нажил мне столько же врагов, сколько у нас в Северной Корее. Но кому плевать? Человека должны знать враги, которых он держит ». Несколько лет спустя он сказал мне, что люди продолжали сообщать ему
тыс. О Профиле:« Все очень удивлены, потому что я ничего не имею против тебя, кто сделал усилие. они говорят, что почти уничтожили меня. Я всегда говорю им, как меня может уничтожить женщина, когда она моя подруга, а мы даже не ложились спать и деньги не переходили из рук в руки? »

Он дал мне как писателю краткий совет:« Просто назовите их так, как вы их видите, и к черту это.
В течение последующих одиннадцати лет, вплоть до своей смерти, Хемингуэй писал мне множество писем. Мэри также писала время от времени. Возникла непоколебимая дружба, и Хемингуэй назвал нашу переписку «лучшим изобретением со времен пенициллина». Он заплатил мне столько, сколько он мне заплатил. Я считал лучшим комплиментом, когда он сказал: «Я знаю, что вы останетесь, как Третья или Четвертая пехотные дивизии». В последний раз я слышал от него в 1961 году, через четырнадцать лет после нашей встречи, когда он находился в госпитале Святой Марии в г. Рочестер, штат Миннесота, куда он отправился за медицинской помощью.Прошло около пяти месяцев, прежде чем он покончил с собой в Кетчуме. После этого я время от времени виделся с его женой Мэри, особенно когда она переехала жить в Нью-Йорк, вплоть до ее смерти в 1986 году.

В своих письмах ко мне Хемингуэй часто использовал шутку «индейский». изобретал в разговоре с женой и друзьями, отбрасывая свои статьи и намеренно не имея грамматики. Он знал, что времени осталось мало («Время — это наименьшее из того, что у нас есть», как он говорит в «Профиле»), поэтому он придумал способ говорить, который был свободным и свободным, и был полон его собственного вида стенографии.Он подшучивал и над другими способами. Например, во время написания письма он переключался с пишущей машинки на рукописный ввод: «Пришлось бросить печатать из-за жалости к себе + судороги. В жизни есть много компенсаций. В любом случае, мне не нужно повторно жениться на Дороти Паркер. Пожалуйста, напишите. Гек Хемингштейн «. Или: «Написал вам забавное письмо вчера вечером, когда пришло ваше. Но пришлось его порвать, потому что оно было слишком грубым. В любом случае, я не должен был говорить это о доме грехов и т. Д. Но я привык говорить правду для тебя, и это адская привычка останавливаться.Наверное, я такой же придурок, как и те ублюдки, которые бросаются к своим аналитикам. Моего аналитика зовут Royal Portable (бесшумный) 3-й. «Он также любил называть свою пишущую машинку Royal Deportable Machine.

Хемингуэй подписал несколько своих писем» Папа «, но в основном он подписал их» Эрнест «или» Честный Эрни », или« Гек фон Хемингштейн », или« Эрнест Бак Хемингштейн », или« Горный мальчик Гек », или« Гекманство фон Хемингштайн », или« Любовь и удача, Эрнест ». Или после подписания он нарисовал бы три горные вершины, которые Я предположил, что это его собственное представление об индийском знаке.
Время от времени он извинялся за «небрежное письмо». И он спрашивал: «Но вы же не хотите, чтобы я все время писал твердым, похожим на драгоценный камень пламенем?» Затем он вставлял фразу Хемингуэя, которую мог написать только Хемингуэй. Говоря о «преследуемой ночной жизни», которую он вел на Кубе, он однажды написал, что не спал с «02:30», а сейчас «05:30»: «Сейчас становится светло еще до восхода солнца и холмы становятся серыми. из росы прошлой ночи «.

Amazon.com: Фотография Эрнеста Хемингуэя. Портрет 1918: Фотографии: плакаты и принты


Цена:

9 долларов.99

+ $ 10,00
перевозки

Марка

Фотоархивы

Размер

8×10

Ориентация

Портрет

Настроения Эрнеста Хемингуэя

Эрнест Хемингуэй, возможно, величайший из ныне живущих американских романистов и новеллеров, редко приезжает в Нью-Йорк. Он проводит большую часть своего времени на ферме Finca Vigia, в девяти милях от Гаваны, с женой, прислугой из девяти человек, 52 кошками, шестнадцатью собаками, парой сотен голубей и тремя коровами. Когда он действительно приезжает в Нью-Йорк, это только потому, что он должен пройти через него по пути в другое место. Не так давно по пути в Европу он остановился на несколько дней в Нью-Йорке. Я написал ему, спрашивая, могу ли я увидеть его, когда он приедет в город, и он прислал мне машинописное письмо, в котором говорилось, что все будет хорошо, и предлагалось встретить его самолет в аэропорту.«Я не хочу видеть никого, кто мне не нравится, не иметь огласки и постоянно быть связанным», — продолжил он. «Хочу сходить в зоопарк Бронкса, музей Метрополитен, музей современного искусства, то же самое в естествознание, и посмотреть бой. Хочу увидеть хорошего Брейгеля в Метрополитене, одного, двух, хороших Гойя и Толедо господина Эль Греко. Не хочу идти к Тутсу Шору. Я собираюсь попытаться попасть в город и выбраться из него, не отрывая себе рта. Я хочу упустить суставы. Не видеть людей в новостях — это не поза.Просто чтобы успеть увидеть своих друзей ». Карандашом он добавил: «Время — это меньшее, что у нас есть».

Время, казалось, не давило на Хемингуэя в тот день, когда он прилетел из Гаваны. Он должен был прибыть в Айдлуайлд ближе к вечеру, и я вышел его встречать. К тому времени, как я прилетел, его самолет уже приземлился, и я обнаружил, что он стоит у ворот, ожидая своего багажа и своей жены, которая пошла за ним. Одной рукой он держал потертый ветхий портфель, наклеенный дорожными наклейками.Другой он держал вокруг жилистого человечка, чей лоб был покрыт огромными каплями пота. Хемингуэй был одет в красную шерстяную рубашку в клетку, узорчатый шерстяной галстук, коричневый шерстяной свитер, коричневый твидовый жакет, плотно прилегающий к спине и с рукавами, слишком короткими для его рук, серые фланелевые брюки, носки с рисунком аргайл и лоферы, выглядел медвежьим, сердечным и сдержанным. Его волосы, которые были очень длинными сзади, были седыми, за исключением висков, где они были белыми; его усы были белыми, и у него была рваная полудюймовая белая борода.Над левым глазом была шишка размером с грецкий орех. На нем были очки в стальной оправе, с листом бумаги под носиком. Он не спешил попасть на Манхэттен. Он крепко обнял портфель и сказал, что в нем находится незаконченная рукопись его новой книги «Через реку и в деревья». Он крепко обнял маленького жилистого человечка и сказал, что был его спутником в полете. Этого человека звали Майерс, как я понял из вступительного слова, и он возвращался из командировки на Кубу.Майерс сделал небольшую попытку вырваться из объятий, но Хемингуэй нежно держался за него.

Иллюстрация Реджинальда Марша

«Он всю дорогу читал книгу в самолете, — сказал Хемингуэй. Он говорил с заметным среднезападным акцентом, несмотря на индийскую речь. «Думаю, ему нравится книга», — добавил он, слегка встряхнув Майерса и сияя на него сверху вниз.

«Уф!» — сказал Майерс.

«Бронировать для него слишком много», — сказал Хемингуэй. «Книга начинается медленно, затем ускоряется, пока не станет невозможно стоять.Я довожу эмоции до того уровня, в котором вы не можете их вынести, а затем мы выравниваемся, чтобы нам не пришлось предоставлять читателям кислородные палатки. Книга похожа на двигатель. Мы должны постепенно ослаблять ее ».

«Уф!» — сказал Майерс.

Хемингуэй освободил его. «Не пытаюсь играть в книгу без хита», — сказал он. «Собираюсь выиграть, может быть, с двенадцатью к ничего, а может, с двенадцати к одиннадцати»

Майерс выглядел озадаченным.

«Она лучше книга, чем« Прощай », — сказал Хемингуэй. «Я думаю, что это лучший вариант, но я думаю, ты всегда предвзято.Особенно, если вы хотите стать чемпионом ». Он пожал Майерсу руку. «Большое спасибо за чтение книги», — сказал он.

«Удовольствие», — сказал Майерс и пошатнулся.

Хемингуэй проводил его взглядом, а затем повернулся ко мне. «Знаешь, после того, как ты закончишь книгу, ты умрешь», — сказал он мрачно. «Но никто не знает, что ты мертв. Все, что они видят, — это безответственность, которая наступает после ужасной ответственности писателя ». Он сказал, что чувствует себя усталым, но физически находится в хорошей форме; он снизил свой вес до двухсот восьми, и его кровяное давление тоже упало.Ему предстояло значительно переписать свою книгу, и он был полон решимости продолжать, пока не будет полностью удовлетворен. «Они не могут дергать писателя, как кувшин», — сказал он. «Писатель должен пройти всю девятку, даже если это его убьет».

К нам присоединилась жена Хемингуэя, Мэри, маленькая, энергичная, жизнерадостная женщина с коротко остриженными светлыми волосами, которая была одета в длинную норковую шубу с поясом. Носильщик, толкая тележку с багажом, последовал за ней. «Папа, все здесь», — сказала она Хемингуэю.«Теперь нам пора, папа». Он принял вид человека, которого не собирались торопить. Он медленно пересчитал багаж. Их было четырнадцать, половина из них, как сказала мне миссис Хемингуэй, — очень большие валпаки, спроектированные ее мужем, с его гербом, также созданным им самим, — геометрический рисунок. Когда Хемингуэй закончил считать, его жена предложила ему сказать носильщику, куда положить багаж. Хемингуэй велел носильщику оставаться здесь и следить за ним; затем он повернулся к жене и сказал: «Не будем толпиться, дорогая.Порядок дня — сначала выпить.

Мы зашли в коктейль-бар в аэропорту и остановились у бара. Хемингуэй поставил портфель на хромированный стул и пододвинул его к себе. Он заказал бурбон и воду. Миссис Хемингуэй сказала, что будет то же самое, и я заказал чашку кофе. Хемингуэй велел бармену принести двойной бурбон. Он с нетерпением ждал напитков, держась обеими руками за стойку и напевая до неузнаваемости мелодию. Миссис Хемингуэй выразила надежду, что к тому времени, как они приедут в Нью-Йорк, уже не стемнеет.Хемингуэй сказал, что для него это не будет иметь никакого значения, потому что Нью-Йорк был суровым городом, фальшивым городом, городом, который в темноте был таким же, как и на свету, и он не был в восторге от поездки туда. в любом случае. По его словам, он с нетерпением ждал Венеции. «Мне нравится это на Западе, в Вайоминге, Монтане и Айдахо, а мне нравятся Куба, Париж и Венеция», — сказал он. «Вестпорт наводит на меня ужас». Миссис Хемингуэй закурила сигарету и протянула мне пачку. Я передал ему, но он сказал, что не курит.Курение разрушает его обоняние, которое он считает совершенно необходимым для охоты. «Сигареты так ужасно пахнут, когда у тебя есть нос, который действительно чует», — сказал он и засмеялся, согнув плечи и подняв тыльную сторону кулака к лицу, как будто ожидал, что кто-то ударит его. Затем он перечислил лосей, оленей, опоссумов и енотов как некоторые из вещей, которые он действительно чувствует.

Бармен принес напитки. Хемингуэй сделал несколько больших глотков и сказал, что прекрасно ладит с животными, иногда лучше, чем с людьми.Однажды в Монтане он жил с медведем, и медведь спал с ним, напился с ним и был близким другом. Он спросил меня, есть ли еще медведи в зоопарке Бронкса, и я ответил, что не знаю, но почти уверен, что медведи есть в зоопарке Центрального парка. «Я всегда ходил в зоопарк Бронкса с бабушкой Райс», — сказал он. «Я люблю ходить в зоопарк. Но не в воскресенье. Мне не нравится, когда люди смеются над животными, хотя должно быть наоборот ». Миссис Хемингуэй вынула из сумочки небольшую записную книжку и открыла ее; она сказала мне, что составила список дел, которые они с мужем должны были сделать перед отплытием их лодки.Они включали в себя покупку крышки грелки, элементарной итальянской грамматики, краткой истории Италии, а для Хемингуэя — четырех шерстяных нижних рубашек, четырех хлопчатобумажных трусов, двух шерстяных трусов, домашних тапочек, ремня и пальто. «У папы никогда не было пальто», — сказала она. «Надо купить папе пальто». Хемингуэй хмыкнул и прислонился к стойке. «Красивое непромокаемое пальто, — сказала миссис Хемингуэй. «И ему нужно починить очки. Ему нужна хорошая мягкая подкладка для носовой части. Это жестоко ранит его.Тот же самый листок бумаги у него под носом уже несколько недель. Когда он действительно хочет привести себя в порядок, он меняет бумагу ». Хемингуэй снова хмыкнул.

Подошел бармен, и Хемингуэй попросил его принести еще одну порцию напитков. Затем он сказал: «Первое, что мы делаем, Мэри, как только мы въезжаем в гостиницу, — вызываем краута». «Краут», — сказал он мне с тем же смехом в лицо, — это его ласковый термин для Марлен Дитрих, старого друга, и он является частью большого словаря специальных кодовых терминов и речевых манер, присущих местным жителям. Finca Vigia.«Нам очень нравится говорить на каком-то языке шуток», — сказал он.

«Сначала мы звоним Марлен, а потом заказываем икру и шампанское, папа», — сказала миссис Хемингуэй. «Я месяцами ждал той икры и шампанского».

«Фраут, икра и шампанское», — медленно произнес Хемингуэй, как если бы он запоминал сложный набор военных приказов. Он допил свой напиток и еще раз кивнул бармену, а затем повернулся ко мне. «Хочешь пойти со мной купить пальто?» он спросил.

«Купите пальто и почините очки», — сказала миссис.- сказал Хемингуэй.

Я сказал, что буду рад помочь ему сделать и то, и другое, а затем напомнил ему, что он сказал, что хочет увидеть бой. Единственный бой на той неделе, как я узнал от друга, который знает все о боях, был на Арене Святого Николая той ночью. Я сказал, что у моего друга четыре билета, и он хотел бы взять всех нас. Хемингуэй хотел знать, кто сражается. Когда я сказал ему, он сказал, что они бомжи. «Бродяги, — повторила миссис Хемингуэй и добавила, что на Кубе у них есть лучшие бойцы.Хемингуэй бросил на меня долгий укоризненный взгляд. «Дочь, ты должна усвоить, что плохая драка хуже, чем отсутствие борьбы», — сказал он. «Мы все пойдем на бой, когда он вернется из Европы, — сказал он, — потому что абсолютно необходимо ходить на несколько хороших боев в год. «Если вы перестанете ходить на слишком долгое время, вы никогда не станете подходить к ним», — сказал он. «Это было бы очень опасно». Его прервал краткий приступ кашля. «В конце концов, — заключил он, — вы попадаете в одну комнату и не двигаетесь».

После того, как мы немного поболтали в баре, Хемингуэи попросили меня пойти с ними в их отель.Хемингуэй приказал погрузить багаж в одно такси, а мы втроем сели в другое. Было уже темно. Пока мы ехали по бульвару, Хемингуэй внимательно следил за дорогой. Миссис Хемингуэй сказала мне, что он всегда следит за дорогой, обычно с переднего сиденья. Это привычка, которую он приобрел во время Первой мировой войны. Я спросил их, что они планируют делать в Европе. Они сказали, что собираются остаться на неделю или около того в Париже, а затем поехать в Венецию.

«Я люблю возвращаться в Париж», — сказал Хемингуэй, не отрывая глаз от дороги.«Я пойду через черный ход, не буду давать интервью, не буду оглашаться и никогда не постригусь, как в старые времена. Хочу пойти в кафе, где я не знаю никого, кроме одного официанта и его замену, посмотреть все новые и старые фотографии, сходить на велогонки и драки, увидеть новых гонщиков и бойцов. Найдите хорошие дешевые рестораны, где можно оставить себе салфетку. Пройдите по всему городу и посмотрите, где мы сделали свои ошибки и где у нас было несколько ярких идей. И выучите форму и попробуйте выбрать победителей в синих дымных днях, а затем выйдите на следующий день, чтобы сыграть их в Auteuil и Enghien.

«Папа — хороший помощник», — сказала миссис Хемингуэй.

«Когда я узнаю форму», — сказал он.

Мы пересекали мост Куинсборо, и у нас был хороший вид на горизонт Манхэттена. В высоких офисных зданиях горел свет. Хемингуэя, похоже, это не впечатлило. «Это не мой город», — сказал он. «Это город, в который ты приезжаешь ненадолго. Это убийство. Он сказал, что Париж для него как другой дом. «Я настолько одинок и счастлив, насколько это возможно в том городе, в котором мы жили, работали, учились и росли, а затем пробились обратно.«Венеция — еще один из его родных городов. В последний раз, когда он и его жена были в Италии, они четыре месяца жили в Венеции и в долине Кортина, и он пошел на охоту, и теперь он поместил местность и некоторых людей в книгу, которую писал. «Италия была чертовски прекрасна», — сказал он. «Это было похоже на то, как будто ты умер и попал в рай, в место, которое ты никогда не видел».

Миссис Хемингуэй сказала, что во время катания на лыжах она сломала правую лодыжку, но планирует снова там покататься на лыжах.Хемингуэй был госпитализирован в Падуе с глазной инфекцией, которая переросла в рожистое воспаление, но он хотел вернуться в Италию и хотел увидеть там своих многочисленных хороших друзей. Он с нетерпением ждал встречи с гондольерами в ветреный день, отель Gritti Palace, где они останавливались во время своего последнего визита, и Locanda Cipriani, старую гостиницу на Торчелло, острове в лагуне к северо-востоку от Венеции, на котором оригинальные венецианцы жили до того, как построили Венецию. На Торчелло живет около семидесяти человек, и мужчины — профессиональные охотники на уток.Находясь там, Хемингуэй много охотился на уток с садовником старой гостиницы. «Мы ходили по каналам и стреляли в прыжке, а я ходил по прериям во время отлива в поисках бекасов», — сказал он. «Это был большой маршрут для уток, спустившихся с Припятских болот. Я хорошо снимал и таким образом стал уважаемым местным персонажем. У них есть какая-то птичка, которая проходит, съев виноград на севере, по дороге, чтобы съесть виноград на юге. Местные персонажи иногда снимали их сидя, а я иногда снимал их в полете.Однажды я выстрелил в два высоких дубля, правую и левую, подряд, и садовник вскрикнул от волнения. Придя домой, я подстрелил высокую утку на фоне восходящей луны и бросил ее в канал. Это спровоцировало эмоциональный кризис, из которого я никогда его не вытащил, но сделал это примерно с пинтой Кьянти. Каждый взял с собой по пинте. Я выпил свой, чтобы согреться, возвращаясь домой. Он пил свой, когда был охвачен эмоциями ». Некоторое время мы молчали, а затем Хемингуэй сказал: «Венеция была прекрасна».

Хемингуэи останавливались в Шерри-Нидерланды.Хемингуэй зарегистрировался и сказал клерку, что он не хочет, чтобы о его прибытии объявляли, и не хочет никаких посетителей или телефонных звонков, кроме как от мисс Дитрих. Затем мы поднялись в апартаменты — гостиную, спальню и кладовую — которые были отведены для них. Хемингуэй остановился у входа и осмотрел гостиную. Он был большим, оформлен в ярких тонах и обставлен мебелью, имитирующей Чиппендейл, и искусственным камином с имитацией углей.

«Джойнт выглядит нормально», — сказал он. «Думаю, они называют это Китайской готической комнатой». Он въехал и занял комнату.

Миссис Хемингуэй подошла к книжному шкафу и показала образец его содержимого. «Смотри, папа, — сказала она. «Они фальшивые. Это картонные спинки, папа. Это не настоящие книги.

Хемингуэй положил свой портфель на ярко-красный диван и подошел к книжному шкафу, затем медленно, с выражением лица прочитал вслух заголовки: «Элементарная экономика», «Правительство Соединенных Штатов», «Швеция, земля и страна». Люди »и« Спи спокойно »Филлис Бентли.«Я думаю, что мы — группа, движущаяся к вымиранию», — сказал он, снимая галстук.

Сняв галстук, а затем пиджак, Хемингуэй протянул их своей жене, которая вошла в спальню, сказав, что собирается распаковывать вещи. Он расстегнул воротник и подошел к телефону. «Надо позвонить краутам», — сказал он. Он позвонил в Plaza и спросил мисс Дитрих. Ее не было дома, и он оставил ей слово, чтобы она зашла к ужину. Затем он позвонил в обслуживание номеров и заказал икру и пару бутылок Perrier-Jouët, brut.

Хемингуэй вернулся к книжному шкафу и замер, словно не мог решить, что с собой делать. Он снова взглянул на заднюю часть картона и сказал: «Фальшивка, совсем как город». Я сказал, что в эти дни о нем очень много говорят в литературных кругах — что критики, похоже, твердо говорят и пишут не только о работе, которую он проделал, но и о работе, которую он собирался делать. Он сказал, что из всех людей, которых он не хотел бы видеть в Нью-Йорке, критики были именно те, кого он меньше всего хотел бы видеть.«Они похожи на людей, которые ходят на игры с мячом и не могут сказать игрокам без счетной карточки», — сказал он. «Я не беспокоюсь о том, что может сделать тот, кто мне не нравится. Какого черта! Если они могут причинить вам вред, позвольте им это сделать. Это все равно, что быть третьим игроком с низов и протестовать, потому что они задевают вас. Линейные приводы достойны сожаления, но этого следовало ожидать ». По его словам, ближайшими конкурентами критиков среди тех, кого он меньше всего хотел бы видеть, были некоторые писатели, писавшие книги о войне, хотя они не видели ничего о войне воочию.«Они похожи на аутфилдера, который бросит на вас муху, когда вы сделаете бросок, чтобы отбивающий ударил этого аутфилдера, или когда они бросают мяч, они пытаются поразить всех». Он сказал, что, подавая мяч, никогда никого не ударил, за исключением крайней необходимости. «Я знал, что в этой руке у меня не так много быстрых мячей», — сказал он. «Заставил бы их вместо этого выскочить на короткое расстояние, или вылететь, или удариться о землю, подпрыгивая».

Подошел официант с икрой и шампанским, и Хемингуэй сказал ему открыть одну из бутылок.Миссис Хемингуэй вышла из спальни и сказала, что не может найти его зубную щетку. Он сказал, что не знает, где это, но может легко купить другой. Миссис Хемингуэй согласилась и вернулась в спальню. Хемингуэй налил два бокала шампанского, один дал мне, взял другой и сделал глоток. Официант с тревогой наблюдал за ним. Хемингуэй сгорбился и сказал официанту что-то по-испански. Оба засмеялись, и официант ушел. Хемингуэй поднес свой стакан к красному дивану и сел, а я села в кресло напротив него.

«Я помню, как чувствовал себя так ужасно из-за первой войны, что не мог писать о ней десять лет», — сказал он, внезапно очень рассердившись. «Бой ран, которые вы, как писатель, наносите вам, очень медленно заживает. Раньше я написал об этом три рассказа — «В другой стране», «Ты никогда не будешь» и «Теперь я кладу себя» ». Он упомянул военного писателя, который, по его словам, очевидно, думал о сам Толстой, но который смог бы сыграть Толстого только в хоккейной команде Брин-Маура. «Он никогда не слышит выстрела от гнева и собирается кого избить? Толстой, артиллерийский офицер, воевавший под Севастополем, знавший свое дело, чертов человек, куда бы его ни положили — кровать, бар, в пустой комнате, где он должен был думать.Я начал очень тихо и победил г-на Тургенева. Потом я упорно тренировался, и я бил г-на де Мопассана. Я провел две ничьи с мистером Стендалем, и, думаю, в последнем у меня был перевес. Но никто не будет втягивать меня в ринг с г-ном Толстым, если я не сойду с ума или мне станет лучше ».

Портрет Эрнеста Хемингуэя Генри Стратера | Смитсоновские голоса | Национальная портретная галерея

Национальная портретная галерея «Смитсоновские голоса»

Портрет Эрнеста Хемингуэя Генри Стратера

25 июня 2018 г., 17:02
/ ПО

Брэндон Форчун

Эрнест Хемингуэй / Генри Стратер / 1930 / Частная коллекция

В 1954 году, когда Эрнест Хемингуэй (1899–1961) получил Нобелевскую премию по литературе, комитет сослался на его «мастерство в искусстве современного повествования.Его рассказы и такие романы, как «И восходит солнце» (1926) и «По ком звонит колокол» (1940), представили новый литературный стиль, отражающий разочарование «потерянного поколения» после Первой мировой войны. Его краткая и мощная проза впоследствии оказала большое влияние на современную американскую литературу. Собственный опыт Хемингуэя — репортаж о зарубежных войнах, богемная жизнь в Париже и поиск приключений в Африке, Испании и на Кубе — подпитывал его воображение и помог создать его более грандиозный образ.

Он познакомился с художником Генри Стратером (1896–1987), когда они оба жили за границей в Париже в начале 1920-х годов. Стратер был примерно одинакового роста и веса, и они оба неоднократно боксировали. Стратер учился в Принстонском университете с Ф. Скоттом Фицджеральдом, а в Париже он также познакомился с Эзрой Паундом (чьи работы он иллюстрировал) и художниками-модернистами. Оба мужчины были частью эмигрантского богемного мира Парижа. Генри Стратер дважды рисовал Хемингуэя в 1922 году, когда оба жили в Рапалло, Италия; он также сделал портрет первой жены Хемингуэя, Хэдли.Две картины Эрнеста Хемингуэя принадлежат Музею американского искусства Оганквита в штате Мэн, основанному Стратером. Он провел там долгое лето большую часть своей жизни, а зимой рисовал в Палм-Бич, Флорида. Стратер разделял многие спортивные интересы Хемингуэя, а также рыбачил с ним в Ки-Уэст, Флорида, где Хемингуэй зимовал в 1930-х годах. Портрет, созданный во время одного из этих визитов, в этом году передан в аренду Национальной портретной галерее в честь 50-летия музея.На картине изображен Хемингуэй с ярким окрасом и румяными загорелыми щеками, во всех смыслах тот человек, которого мы себе представляем. Несколько лет спустя, в 1935 году, Стратер и Хемингуэй ловили рыбу, когда Стратер поймал огромного, потенциально рекордного черного марлина. После комедии ошибок, во время которой Хемингуэй стрелял в акул, круживших вокруг огромной рыбы, когда Стрейтер наматывал ее, заставляя их атаковать рыбу и частично пожирать ее, прежде чем она могла быть высадлена, Стратер разочаровался в Хемингуэе.Их дружба остыла, хотя они продолжали время от времени писать друг другу. Однако, когда Стратер узнал о самоубийстве Хемингуэя летом 1961 года, он тепло написал об их дружбе и трех портретах, которые он создал для Art News. В последнем абзаце статьи он резюмировал их отношения:

.

«Из-за того, что он был перфекционистом, временами с ним было нелегко ладить; но он обладал таким непреодолимым обаянием и живостью, что всегда было приятно увидеть его снова в следующий раз …Его произведения всегда будут жить; у его старых друзей есть яркие воспоминания; и я рад, что сделал эти три портрета ».

Триумф Хемингуэя: портрет художника как великого человека

Когда Борхес писал, что романисты Соединенных Штатов сделали литературную добродетель жестокостью, он, несомненно, имел в виду Хемингуэя. Не только потому, что в романах Хемингуэя так много насилия, но и потому, что, возможно, ни в одном другом современном писателе физическая доблесть, отвага, грубая сила и дух разрушения не достигают такого же достоинства.По Хемингуэю, страдание или причинение страдания — это не прискорбная фатальность человеческого бытия: это испытание, с помощью которого человек преодолевает свои несчастные обстоятельства и достигает морального величия.

Он, несомненно, был великим писателем. Доказательством тому является то, что он все еще жив как писатель, хотя его ценности были дискредитированы. В этом есть поучительный парадокс. Как мы можем объяснить страсть сегодняшних читателей — экологических революционеров, сторонников сохранения природы, приверженцев химически вдохновленного спиритизма, пацифистов и борцов за разоружение — к бардам охоты, корриды, бокса и всех других проявлений мачизма? Просто указав на то, что культиватором этих анахронизмов был великий писатель, то есть художник, который полностью контролировал свои средства выражения и обладал способностью общаться, что заставляет даже тех читателей, которые выступают против доминирующих ценностей его эпохи, принимать мир его письма.Сегодня нас убеждают не «идеи» Хемингуэя. Его представление о человеке и жизни кажется поверхностным, схематичным и наивным. Несмотря на это, сила его образов, стоическая магия его слов, безупречная элегантность, с которой в его рассказах исполняются обряды борьбы, любви или убийства, продолжают соблазнять сегодняшних доброжелательных молодых людей, ни больше, ни меньше, чем они соблазняли. злые молодые люди 30 лет назад.

Вот почему издатели соревнуются за его неопубликованные рукописи, постоянно перепечатывают его романы и рассказы и ищут биографии или воспоминания его друзей.Я читал, что в 1985 году ни один другой писатель, живой или мертвый, не был предметом стольких критических исследований или докторских диссертаций, как Хемингуэй. И, судя по трем, которые я только что прочитал, количество соответствует качеству. Все три книги, независимо от того, какие у нас есть оговорки или разногласия по поводу них с критической точки зрения, являются результатом тщательного исследования.

Jeffrey Meyers’s — самый амбициозный. Он охватывает всю жизнь Хемингуэя и дополняет, а также исправляет биографию Карлоса Бейкера 1969 года, которая до сих пор являлась стандартной работой.Профессор Мейерс обильно переписывался с друзьями и родственниками Хемингуэя, брал интервью у многих из них и обнаружил много ранее неизвестной информации (например, ФБР пыталось испортить репутацию Хемингуэя как писателя, потому что они думали, что он коммунист). Мейерс также со знанием дела перемещается по произведениям Хемингуэя и связывает их с эпизодами его жизни, хотя его попытки определить источники персонажей Хемингуэя не всегда убедительны. Книга Мейерса — наиболее полная биография, написанная об авторе, которого он называет (забывая о существовании Фолкнера) «самым важным американским автором двадцатого века.”

Несмотря на эту гиперболу и огромный объем работы, которую он посвятил Хемингуэю, после прочтения его книги я должен задаться вопросом, действительно ли трудолюбивым Мейерсам нравится его герой. Его Хемингуэй жалок. Человек, который вопреки своему общественному имиджу — добродушный, гигантский авантюрист, героический даже в своих слабостях — был на всю жизнь хвастуном, пьяницей, человеком, несправедливо воспользовавшимся своей силой, одержимым убийственной одержимостью. животный мир, который он опустошал, используя все виды оружия, к которым только мог добраться, человек, который предал своих друзей, который был деспотом со своими женами и который культивировал свой общественный имидж с такой же способностью, как и обман.

Я не обвиняю Мейерса в клевете на Хемингуэя. Я готов верить его статистике — несчастным случаям, болезням, переездам, почти каждой эякуляции и фиаско, совершаемым Хемингуэем. Но почему эта биография кажется неуместной, карикатурной?

Это может быть проблема точки зрения. Увеличительное стекло не раскрывает детали красивого тела: оно делает тело чудовищным, выделяя и увеличивая одну деталь, которая обладает гармонией и изяществом только в целом.Биография Мейерса — это вскрытие, на котором субъект был расчленен. Все, что у нас есть, — это фрагменты — в большинстве своем ужасные — и мы не можем узнать, каким было тело в целом.

То, что дает писателю единство и жизнь после смерти, когда журналистские сплетни, мифы и ужасные истории, которые его окружают, перестают иметь значение, — это его стихи или проза, мир слов, который пережил его и который должен быть единственной причиной нашего интересуется его жизнью.

Эта идея имеет лишь незначительную роль, в биографии Джеффри Майерс-х и, что еще хуже, когда биограф намекает на него изгороди так в наиболее дискуссионной образом.По его мнению, литературная археология представляет собой детективное расследование, предполагающее, что литературные творения автора соответствуют внелитературным моделям — лицам или событиям, — которые критик должен идентифицировать. Как только он это сделает, вуаля! творческий акт объясняется. Мейерс категорически заявляет, что такой-то и такой-то персонаж и что эпизод x или анекдот y, отретушированный в той или иной детали, является темой той истории или того романа. Возможно, именно поэтому у читателя Хемингуэя, читающего эту биографию, создается впечатление, что на него что-то навязывают.Ни одно литературное произведение, и тем более произведение великого писателя, не воспроизводит прожитую реальность и не является простым изложением наблюдений и переживаний, переведенных на слова, приправленных автором с долей фантазии.

Художественная литература — это всегда мошенническая переделка реальности, ложь, которая — если создатель обладает гением — достаточно сильна, чтобы убедить читателя в ее истинности в волшебный момент чтения. Художественная литература не выражает мир: она меняет его, переделывает, все в соответствии с амбициями, аппетитами или разочарованиями, которые творец чувствует в своих костях.Именно над этим работает его фантазия. Эта трансмутация личного опыта в литературу — в универсальный опыт, миф, в котором другие люди могут узнать себя, — всегда загадочна. Удачные биографии делают процесс понятным.

Этого не происходит в книге Мейерса. Возможно, что Хемингуэй из плоти и крови был капризным, невнимательным, злонамеренным человеком, способным унизить беспечного друга, который согласился с ним боксировать, тщеславного человека, который всегда хотел быть номером один.Подозреваю, что таких в мире много. Они изобилуют прежде всего в слаборазвитых странах, где пьянство и кулачные бои составляют религиозный культ. Но только один из этих пьяных головорезов был способен написать «И восходит солнце», «Прощай, оружие» и несколько выдающихся историй, в которых жизнь человека кажется — ложно — героическим завоеванием достоинства, испытанием физического мастерства — в спорте, войне или сексе — становится метафизическим, путем к полноте и абсолюту.

Любой мужчина — это сумма слабости, мелочности и несчастья, а Джеффри Мейерс накопил болезненное количество недостатков Хемингуэя.Но его книга не показывает нам, как Хемингуэю удалось превратить этот арсенал несовершенств в великолепную фреску человеческих приключений в эпоху мировых войн, революций, краха институтов и традиционных убеждений, в эпоху великого духовного вакуума. В его биографии литература — второстепенная деятельность, второстепенная мысль в жизни, в которой важными событиями были рыбалка, охота, алкоголь, бокс, коррида, женщины и путешествия.

Крючок сочувствия, которого не хватает Мейерсу, изобилует в книге Питера Гриффина «Вместе с молодостью», первом томе биографии, настолько пылкой, что граничит с агиографией.Недостатки персонажа не исчезли, но они замаскированы его достоинствами: жизненной энергией, непосредственностью, личным обаянием, интимной невинностью, которую никакие неудачи или разочарования, кажется, не способны уничтожить — и что биограф документирует с заразительной преданностью. Гриффин пишет ясным, приятным стилем и умеет изящно рассказывать. В результате читатель формирует собственное, очень яркое представление о ранних годах Хемингуэя: Оук-Парк, добродетельный республиканский пригород Чикаго, своенравная, музыкальная и мистическая мать, отец-врач, страдающий нервными расстройствами и молчаливым существованием, которое могло бы закончиться самоубийством.

Сила и внимательность, с которыми автор следит за движениями молодого Хемингуэя, временами заставляют его казаться всеведущим. Самые оригинальные разделы посвящены роману Хемингуэя с Хэдли Ричардсон, его первой женой. Питер Гриффин воссоздает их ухаживания изо дня в день, используя огромное количество писем, которые принадлежали Хэдли и которые ее сын, Джек Хемингуэй, предоставил ему. Но для меня лучшая часть книги описывает ранний роман Хемингуэя, когда он выздоравливал в Милане, с медсестрой Агнес фон Куровски, которая бросила его ради неаполитанского герцога.(В этом мире царит справедливость: герцог бросил ее позже.) Их краткий роман замечательно воплощен в жизнь в деталях — в ресторанах, которые посещали влюбленные, и в блюдах, которые они заказывали. Гриффин, наконец, развеял сомнения, беспокоящие биографов и критиков Хемингуэя: были ли отношения завершенными или они были платоническими? Он доказывает, что пара делила постель три дня, и приносит письмо от Агнес, в котором она говорит, что мечтает «заснуть, обняв меня.Дело здесь не в академическом и не в сплетнях, потому что роман с Агнес фон Куровски — это исходный материал, который Хемингуэй использовал для создания «Прощай, оружие», и знание того, что произошло на самом деле, позволяет нам лучше понять, что Хемингуэй добавил, вычел и обогатил, когда он превратил это в художественную литературу. То есть мы действительно попадаем внутрь его повествовательной системы.

Между прочим, это единственная часть интересной книги Гриффина, которую читатель может использовать, чтобы лучше понять творчество Хемингуэя.В отличие от его отношений с Агнес фон Куровски, ни его роман, ни его брак с Хэдли, кажется, напрямую не повлияли на его творчество, за исключением скудных воспоминаний о его первом браке в «Подвижном празднике». По этой причине реконструкция Гриффином месяцев до свадьбы — Хэдли был в Сент-Луисе, а Эрнест — в Чикаго — посредством их плотной эпистолярной беседы оказывается довольно скучной. То, что влюбленные говорили друг другу, было для них гораздо интереснее, чем для потомков.

В те годы, подробно задокументированные в «Вместе с молодежью» (1919 и 1920), Хемингуэй еще не был Хемингуэем, только смутным проектом. То, что мы видим, не ведет напрямую к писателю, которым он станет через несколько лет. Это правда, что он написал много, и в книгу Гриффина вошли пять неопубликованных рассказов того периода — лишь горстка из многих, которые он написал и отправил в журналы. (Все они были отвергнуты.) Гриффин пытается опровергнуть то, что критика Хемингуэя принимает за факт, а именно то, что только начиная с поездки в Париж и встреч с Гертрудой Стайн и Эзрой Паунд Хемингуэй определил свою литературную ориентацию и нашел свой стиль.Гриффин заявляет, что Хемингуэй определил себя перед поездкой в ​​Париж. Это определение было выработано в период между его возвращением в Италию и его женитьбой на Хэдли, прежде всего в те месяцы, когда он жил в Чикаго, где он встретил Шервуда Андерсона, его первое литературное влияние, а также других писателей и интеллектуалов.

Я не думаю, что Гриффин доказывает свою точку зрения. Напротив, ранние рассказы, которые он включает в «Наряду с молодежью», фактически опровергают его тезис. Из пяти только один, «Течение», о боксерском поединке, в котором главный герой рискует потерять и титул, и сердце любимой девушки, имеет тему «в стиле Хемингуэя».Но эта история даже отдаленно не приближается к основным характеристикам творчества Хемингуэя — экономичности его прозы, ясности и действенности его диалогов, фактам, скрытым от читателя, чтобы создать тайну или придать повествование драматургии. Эти истории носят сенсационный характер и терпят неудачу из-за помпезности их языка. Они ошибаются именно там, где всегда прав Хемингуэй — в диалогах. Склонно согласиться с редакторами, которые отказались публиковать эти незрелые произведения, потому что благодаря им Хемингуэй нашел свой путь — путь, сильно отличающийся от того, которым он делал свои первые нерешительные шаги как писатель.

Книга Питера Гриффина на самом деле не помогает нам понять этот процесс. Несмотря на то, что он многословно рассказывает об отношениях Хемингуэя с семьей и друзьями, его любви, поездках, спорте, работе и развлечениях, он практически не учитывает его интеллектуальное развитие. Его образование было слабым и неполноценным, и только после того, как он перебрался в Париж в 1922 году, и благодаря среде, в которой ему посчастливилось переехать, оно приобрело динамизм и качество. Но он, должно быть, раньше читал какие-то книги.Он, должно быть, имел какое-то представление о ремесле, которому собирался посвятить себя, и, должно быть, имел некоторые представления о литературе своего времени. Об этом в книге Питера Гриффина почти ничего не говорится. Молодой Хемингуэй, его проект пажей, хотел стать писателем, да, но нет никаких признаков того, что он интересовался литературой.

Майкл Рейнольдс в «Молодом Хемингуэе» исследует этот интеллектуальный и эстетический рост, безусловно, самый привлекательный аспект жизни Хемингуэя для тех, кто интересуется его книгами, а не его легендой или мифом.Как ни странно, большинство биографов Хемингуэя упустили это из виду. Проект Рейнольдса было нелегко реализовать, поскольку он предполагал что-то вроде рисования пустого пространства или создания музыки из тишины. Причина, по которой критики и биографы Хемингуэя не говорили о его «литературном образовании», заключается в том, что в определенном смысле у него практически не было его, а то немногое, что он делал, казалось настолько бедным, что было предпочтительнее об этом забыть. Но это было неправдой, и эссе Рейнольдса это доказывает.

Хемингуэй создал антиинтеллектуальный образ в обществе.Он избегал литературных групп и часто высмеивал (особенно в «Смерти после полудня») книжных писателей, тех, кто предпочитал книги «жизни». Как и многие другие его позы, эта скрывала его дискомфорт, его осознание интеллектуальной пустоты, которая стыдила его. Вот почему он придумал историю о невозможности поехать в Принстон, куда его предположительно приняли, потому что его мать потратила деньги на обучение на даче.

До 20 или 21 года Хемингуэй был очень невежественен в литературных вопросах.Не только потому, что мало читал, но и потому, что читал посредственные книги. Это не значит, что его семья была необразованной. Его мать, которая изучала музыку и была учителем пения, вела насыщенную духовную жизнь, в том числе мистические переживания, но ее жесткий пуританство, должно быть, исключало любые стихи, романы или эссе, которые могли быть неортодоксальными или греховными. Отец Хемингуэя, слабый врач-невротик, пробуждал в юноше любовь к природе, путешествиям и спорту, но, по-видимому, не испытывал никакого литературного любопытства.Интеллектуальный климат Дубового парка, великолепно воссозданный профессором Рейнольдсом из того, что жители этого консервативного городка читали или публиковали в местной газете, какие книги покупали для библиотеки, какие лекции или дискуссии посещали, был условным, стереотипным. Нет ничего странного в том, что молодой Хемингуэй вырастет, не зная о радикальных изменениях, происходящих в литературе США и остального мира. Молодой Хемингуэй показывает, что когда ему было 19, он еще не читал Конрада, Лоуренса, Шервуда Андерсона, Гертруду Стайн, Элиота или Джойс, и что его литературными моделями были авторы, публиковавшие рассказы в таких журналах, как Red Book, Cosmopolitan и Субботняя вечерняя почта.Поэтому неудивительно, что до своей поездки в Париж он никогда не думал о том, чтобы когда-нибудь стать «великим писателем», со всем, что это означает с точки зрения художественного мастерства. Литература для него в доисторические времена была не чем иным, как «работой, приносящей доход».

В одной из самых интересных глав этой книги изучается, как некоторые из важнейших составляющих того, что позже станет философией Хемингуэя — культ храбрости, подвергание себя испытаниям, чтобы доказать свою физическую и моральную энергию, любовь к спорту — наполняли воздух духа. герметично закрытый мир, в котором он провел свою юность.Это показывает, насколько важны для Хемингуэя идеи Теодора Рузвельта о том, как должен формироваться характер гражданина. Рейнольдс был прав, исследуя окружающую среду, вместо того, чтобы сосредоточиться исключительно на самом Хемингуэе, реконструируя с помощью разумных методов интерпретации различные миры Хемингуэя: семью, школу, страну и город. Он раскрывает координаты, которые просвещают нас об ограничениях, которые молодой человек должен был преодолеть, чтобы стать творцом, которым он станет позже.Хотя в книге много повторений и некоторые темы не развиты соразмерно их реальной важности, читатель найдет здесь информацию, которая проясняет многие аспекты Хемингуэя, которые до сих пор были неправильно поняты. Это великолепное воспоминание о трудном начале литературной карьеры Хемингуэя. ■

Перевод Альфреда Дж. Макадама

***

ХЕМИНГВАЙ: Биография. Джеффри Мейерс. Harper & Row, 27,50 долларов.

ВМЕСТЕ С МОЛОДЕЖЬЮ: Хемингуэй, ранние годы.Питер Гриффин. Oxford University Press, 17,50 долларов.

МОЛОДОЙ ХЕМИНГВАЙ. Майкл Рейнольдс. Бэзил Блэквелл, 19,95 доллара.

Эта статья из архива Village Voice была опубликована 30 декабря 2019 г.

Эрнест Хемингуэй и Генри Стратер; текст Рут Грин-МакНалли

Эрнест Хемингуэй и Генри Стратер; текст Рут Грин-МакНалли



Примечание редактора: Американский музей Оганквита
Art предоставила текст и изображения в библиотеку ресурсов для следующих
статья.Текст написан Рут Грин-МакНалли, менеджером по коллекциям, Ogunquit.
Музей американского искусства. Если у вас есть вопросы или комментарии относительно
исходный материал, пожалуйста, свяжитесь напрямую с Музеем американского искусства Оганквита.
через этот номер телефона или веб-адрес:

Эрнест Хемингуэй и Генри
Стратер

Музей американского искусства Оганквит,
Strater Галерея

1 мая — 31 октября 2017 г.

После Первой мировой войны «потерянный»
Поколение «американских художников» достигло совершеннолетия в Европе как эмигрант.Благоприятный обменный курс и растущее недоверие к
американская мечта, момент «американцев в Париже» настал
и восходящее модернистское движение повлияло на поколения художников и писателей.
Среди исторической среды, в которую входили Джеймс Джойс, Эзра Паунд, Гертруда.
Штейн, Пабло Пикассо и другие, Эрнест Хемингуэй и Генри Стратер разработали
дружба, которая вращалась вокруг страсти к красоте, смелому спорту и общению.
активизм. Вместе они начали творческое сотрудничество, которое означает
длительное влияние эпохи.Материалы представленные в инсталляции
проследить бурные отношения между двумя творческими фигурами и выявить
возможности и картины и пределы искусства и человечности в нашем
время.


Генри Стратер (1896-1987)

Мост в Андорре, Испания

1920

Холст, масло.

Постоянная коллекция OMAA № 1960.5

Дар художника, 1960

Хотя критики предположили, что в начале литературной
карьера он был репортером, способным писать только на собственном опыте,
в пяти главах из «В наше время» изображены сцены боя быков, которые он
никогда не был свидетелем.

Strater, который учился в Academia Real de San Fernando
в Мадриде из первых рук рассказал о боях быков, которые позже
стала основой графических виньеток Хемингуэя. Хемингуэй не был свидетелем
его первая коррида до 1925 года, через год после «в наше время»
был опубликован.

Strater совершил поездку по Испании в период своего первого лета в Оганквите
в 1919 году и его первая встреча с Хемингуэем в Париже в 1922 году.

Андорра — небольшое независимое княжество, расположенное
между Испанией и Францией в Пиренейских горах.

Генри Стратер (1896-1987)

Профиль Хемингуэя

Масло на деревянной панели

1922

Постоянная коллекция OMAA № 1988.1.326

Дар поместья Генри Стратера, 1988

Когда Стратер написал так называемый «литературный портрет» Хемингуэя.
в Рапалло, Италия, первый из двух портретов маслом-компаньоном, Стратер
недавно был показан «Обнаженная с фокстерьером» в Осеннем салоне.
в Париже, и Хемингуэй только что опубликовал свою первую работу «Три истории»
и Десять стихотворений »в Чикаго.Тем временем Хемингуэй работал над «в
наше время »для Three Mountains Press, Париж, опубликовано в 1924 году.

Хемингуэй думал, что портрет в профиль заставляет его «выглядеть
слишком литературный, как Г. Дж. Уэллс «. Стратер обязан Хемингуэю
завершив второй портрет, улучшив его образ крутого парня. «Больной
нарисуйте, как вы выглядите в боксе «.

Когда Стратер позировал Хемингуэя у окна в утреннем свете,
художественное сотрудничество оказалось плодотворным для автора, который, следовательно,
экспериментировал с модернистскими нюансами на «цвете» действительности
для обогащения своих литературных целей.

Стратер завершил третий портрет Хемингуэя маслом в
1930 в Ки-Уэсте, который использовался в качестве обложки книги Карлоса Бейкера.
1969 биография Хемингуэя.

Генри Стратер (1896-1987)

Портрет Эрнеста Хемингуэя (Портрет боксера)

Масло на деревянной панели

1922

Постоянная коллекция OMAA № 1958.15

Дар художника

Второе из двух изображений Хемингуэя, завершенное в
Италия, «Портрет боксера» отличает крепкую дружбу.
страстью к смелому спорту, которая проистекает из их артистических амбиций
и ассоциации с американскими и европейскими литераторами и художниками-авангардистами.

Боксер средней школы и колледжа, Strater бросил вызов
Хемингуэя на матч при их второй встрече, когда они надели «12 унций».
[боксерские] перчатки в моей студии для затяжного боя ».
Более десяти лет Стратер писал, что синяк под глазом Хемингуэя
в конце 1920-х годов объем продаж авторских книг увеличился на тысячи. В
дружба пошатнулась после того, как Хемингуэй позволил ошибочному заявлению Стратера
улов марлина в Бимини стоять неисправленным.
Генри Стратер

Портрет боксера

Иллюстрация фронтисписа гравюры на дереве

Эрнест Хемингуэй (1899-1961)

в наше время

Книга с иллюстрацией Генри Стратера

1924

Three Mountain Press, Париж

Первое издание, 32 стр.

Предоставлено Bromer Booksellers

С момента публикации 170 экземпляров коллекция Хемингуэя 1924 года, состоящая из восемнадцати экземпляров.
виньетки — это большая редкость по стилю, дошедших до нас в нескольких экземплярах. Объем признан
как крупное развитие американской литературы и модернизма. Как заголовок,
в наше время (строчными буквами) приближается к своему столетнему юбилею,
Темы Хемингуэя о социальных, политических и экономических потрясениях несут актуальность
в наше время. Хемингуэй и американские эмигранты из потерянного поколения
стремился выразить человеческие страдания через искусство.

Стратер познакомился с Хемингуэем в Париже в 1922 году, где он рисовал
Портрет Эрнеста Хемингуэя, известный как «Портрет боксера»,
второй из трех портретов. Иллюстрация на фронтисписе основана на
Стратера «Портрет боксера».

Прорыв в свое время, Парижское издание 1924 года —
вторая публикация автора в его литературной карьере — представила Хемингуэя
«теория упущения» или «теория айсберга», в которой
ключевой сюжетный материал, вокруг которого вращаются эмоции или темы, вытесняется
сценами абсолютной жестокости.Тонкость авторского стиля, основанная на
посылка «показывать, а не рассказывать» повлияла на поколения писателей
и художники.

Расширенное, исправленное торговое издание Хемингуэя, In Our
Время (заглавными буквами) было опубликовано в 1925 году в Нью-Йорке издательством Boni &
Liveright Publishers.

Неизвестный фотограф

Эрнест Хемингуэй и Генри Стратер

с черным марлином в бимини

1935 г.

Серебряно-желатиновая печать на бумаге.

Постоянная коллекция OMAA

Дар семьи Стратер, 2013

Дружба Стратера и Хемингуэя прервалась после рыбалки.
снято на этом снимке неизвестным прохожим.Ошибка упущения,
Хемингуэй позволил фотографу и зрителям поверить, что он приземлился.
14-футовый 4-дюймовый черный марлин на Багамах, когда на самом деле Strater
поймал гигантскую рыбу. Хемингуэй, который «любил побеждать во всем»,
по словам Стратера, никогда не исправлял ошибку и не усугублял раскол
изображая его страсть к спорту и состязаниям в том, что обычно понимается
как полуавтобиографическая новелла Хемингуэя «Старик и море».

(без изображения)

Генри Стратер (1896-1987)

Первая художественная школа рисунка

1919

Древесный уголь на мелованной бумаге.

Постоянная коллекция OMAA № 1967.5

Дар художника, 1967

В возрасте около 20 лет Стратер и Хемингуэй делили общие
амбиции, которые нашли выражение в искусстве, путешествиях и спорте. Как
студент Принстонского университета, Стратер преуспел в боксе, стал активным
в социальной реформе и выиграл конкурс на замещение должности редакции. В том же году
что Хемингуэй сначала работал репортером в газете Kansas City Star, Strater
работал репортером в Louisville Evening Post.

Стратер уехал во Францию ​​в 1917 году, чтобы служить в красных.
Кросс и, как и Хемингуэй, водитель скорой помощи Красного Креста, был ранен
вскоре после его развертывания.Получивший приказ домой в отпуск, Стратер продолжил поиски.
служба в Красном Кресте с бельгийской армией в течение последних недель
Великой войны.

После войны Стратер посещал Академию Джулиана.
в Париже. Летом 1919 года Стратер впервые посетил Оганквит.
пора посещать Гамильтонскую пасхальную школу живописи. Позже это
Год он учился в Нью-Йорке у Джорджа Бриджмена в Лиге студентов-художников.
Легендарный инструктор по рисованию, Бриджмен преподавал «конструктивную анатомию»,
революционный подход к рисованию фигур, в котором человеческая форма была
состоит из взаимосвязанных клиновидных форм.В то время как «Первое искусство» Стратера
Школьный рисунок «демонстрирует изученный поиск линий и форм, менее
структурированный живописный стиль очевиден в его портретах Хемингуэя, выполненных
в 1922 г.
(без изображения)

Генри Стратер (1896-1987)

Mount Z Above Rapallo

1922

Акварельный эскиз

Постоянная коллекция OMAA № 1988.1,281

Дар имения художника, 1988

После Первой мировой войны художники европейского авангарда и американские эмигранты
побывал в Италии, Испании, Франции и Бельгии.

«Мы оба были в молодости в нашем
искусства «, — прокомментировал Стратер свои связи с Хемингуэем в Рапалло,
Италия. Пока Стратер писал портреты Хеммингуэя, «Эрнест [был]
работать над сокращением его рассказов, устранением банальных прилагательных, вечно
конденсация «.

Этот акварельный набросок отражает взгляд Стратера на
каскадный горный склон недалеко от городской черты Рапалло.Несмотря
его собственное интерпретирующее представление реальности, Хемингуэй критиковал Стратера
искаженные горы для «не похожего на горы», но он может
упустили из виду намерение художника изобразить властное присутствие
Альп. Контуры гор Стратера кажутся зигзагообразными, обволакивающими.
жилые дома на склоне горы, охватывающие деревню внизу. Название
может отражать то, как Стратер использовал описательное воображение как «Гору Z».
не обозначен ни на географических, ни на топографических картах Рапалло.Strater
изображен шпиль Сантуарио ди Монтальлегро, базилика, построенная в 1559 году,
на вершине горы.

(без изображения)

Эзра Паунд (1885-1972)

XVI Песнь

Инициалы Генри Стратера
(1896-1987)

1925 г.

Связанные тома (2)

На форзаце написано: Отцу — апрель 1925 г. / Генри

Three Mountain Press, Париж
Постоянная коллекция OMAA

Как и многие художники-авангардисты того периода, Эзра Паунд,
Генри Стратер и Эрнест Хемингуэй совершили поездку по нескольким европейским странам после
Первая мировая война.В одном из своих дневных салонов в Париже в 1922 году Паунд представил
Strater к Хемингуэю. Разочаровавшись в парижских социальных кругах, Паунд путешествовал
в Рапалло, Италия, в 1924 году, где он воссоединился со Стратером и продолжил
написание эпической поэмы «Песни», два тома которой иллюстрированы
пользователя Strater.

«Италия — мое место для начала», — он
сказал. В том году Хемингуэй опубликовал в наше время (строчные буквы
letter) от Three Mountain Press с иллюстрацией на фронтисписе Стратера.В 1925 году, когда была опубликована «XVI Песнь», Хемингуэй переиздал
расширенный «In Our Time» (заглавными буквами) с Boni & Liveright
в Нью-Йорке.

(нет изображения

Гастон Лашез (1881-1935)

Портретная голова (Генри Стратер)

1927

Литая бронза на основе из черного мрамора

Постоянная коллекция OMAA № 1953.21

Дар Дэвида Стратера, 1953 г.

Лашез родился в Париже и сначала учился на краснодеревщика.
со своим отцом и в тринадцать лет поступил в школу Бернарда Палисси,
где он обучался декоративному искусству.Между 1898 и 1904 годами он учился
скульптура в Школе изящных искусств под руководством Габриэля-Жюля Томаса (1824–1905).

Лашез начал свою творческую карьеру в качестве дизайнера произведений искусства.
Предметы декора в стиле модерн для французского ювелира Рене Лалика (1860-1945).
Он эмигрировал в США в 1906 году и работал в Бостоне и Нью-Йорке.
Йорк. Он делил студию с Генри Стратером на 55 West 8th Street.
Известен своими бронзовыми обнаженными телами, бюстами и портретами художников и литераторов.
знаменитостей, эта бронза была заказана женой Стратера Мэгги в
Пик карьеры Лашеза.

(без изображения)

Генри Стратер (1896-1987)

«Хемингуэй» Искусство в Америке, т. 49, нет.
4

Расст. Саймон и Шустер

1961

Очерк с иллюстрациями Генри Стратера,

Портрет Хемингуэя,

Профиль Эрнеста Хемингуэя,

Портрет 1930 года, стр. 84-85.

Постоянная коллекция OMAA

Покупка музея 2017

RL Примечание редактора:

г-жаГрин-Макнелли — куратор Эрнеста Хемингуэя и
Генри Стратер.

Смотрите также иностранные артисты
в Темах американского искусства TFAO, охватывающих
более 200 тем в американском изобразительном искусстве.

См. Также статью от 16 июля 2017 г.
об Эрнесте Хемингуэе и Генри Стратере в Press Herald.

Прочтите статьи и эссе об этом учреждении.
источник, посетив страницу подиндекса для Ogunquit
Музей американского искусства в библиотеке ресурсов


Посетить стол
содержания для библиотеки ресурсов на тысячи
статей и очерков об американском искусстве.

Copyright 2017 Traditional Fine Arts Organization, Inc., некоммерческая корпорация из Аризоны. Все права
зарезервированный.

«Исследование гендерных различий» Скотта Уильямса

Название

Портрет героизма Хемингуэя: исследование гендерных различий

Советник

Чарльз Торнбери, английский

Аннотация

Эрнест Хемингуэй остается интересным писателем почти через сорок лет после своей смерти, потому что его произведения можно читать по-разному.Литературные тексты, кажется, выживают или исчезают с течением времени в зависимости от того, становятся ли они частью культурного разговора. То, как Хеммингуэй писал о героизме и гендере, продолжает обсуждаться учеными, студентами и критиками как формально, так и неформально. Многие люди рассматривают мужские персонажи Хемингуэя как воплощение героизма и мужественности, живущих в мире, который вращается вокруг войны, охоты и корриды. Его женские творения, напротив, часто воспринимаются слабыми, хрупкими или, в лучшем случае, независимыми.Однако эти классификации кажутся слишком простыми, чтобы быть правдой, поскольку споры о творчестве Хемингуэя не прекращаются. В конце концов, если бы жизнь его персонажа была такой простой, а трактовка с ней была такой ясной, было бы мало причин задумываться над их значением спустя годы после того, как они впервые были представлены читателям. В качестве дипломной работы с отличием я предлагаю изучить Эрнеста Хемингуэя и гендерные атрибуты его персонажей с акцентом на героизм в мужчинах. Есть множество указаний на то, что сам Хемингуэй осознавал гендерную принадлежность в письменной форме: например, такое название, как «Мужчины без женщин», является одним из его рассказов.Изучая «пол» персонажей, я бы изучал половую дифференциацию, данную им из-за их биологических и предполагаемых социальных различий. Однако я не обязательно собираюсь придавать определенную ценность тому, о чем писал Хемингуэй, например, является ли это морально правильным.